<p>Татьяна Алюшина</p> <p>Запутанные отношения </p>

Дверь его квартиры была открыта, и оттуда доносилось Мотино безостановочное тявканье на грани собачьей истерики, приближающейся к сердечному приступу, и чей-то неизвестный и недовольный голос.

Из Сониного сбивчивого и торопливого объяснения по телефону он так и не понял, что именно произошло:

– Па, дома что-то стряслось. Мы с Максом приехать не можем, мы же у Гарика, на даче. Я бы тебя не дергала, но Валентина в панике! Понимаешь?

И дочь выдержала многозначительную паузу после такого заявления.

Уж как не понять!

Если Валентина в панике, значит, случилось нечто выдающееся! Сильно выдающееся из всяких рядов!

Чертыхнувшись про себя, он отложил всегда непреодолимо важные дела, задвинул совещание и поехал разбираться с происшествием, ввергшим боевую домработницу в панику.

Кирилл осторожно, не создавая шума, поставил портфель у двери, освобождая на всякий непредвиденный вариант развития событий руки, мимолетно пожалел рубашку и запонки, тут же ругнул себя за неожиданное жлобство, открыл дверь пошире, морально готовясь увидеть все что угодно, и неслышно шагнул через порог.

Ну, к данной ситуации он никак не мог себя подготовить – ни морально, никак. Поскольку для начала ее надо было предположить, а сие стремительно приближалось к популярной некогда программе «Очевидное – невероятное».

По коридору, согнувшись пополам, прямехонько на него пятилась девушка. Правда, всей ее как таковой не было видно. Зато отчетливо прекрасно на Кирилла Степановича надвигался женский задик, снабженный офигенно длинными ножками и изумительной красоты точеными лодыжками.

Обладательница всего этого сноровисто собирала тряпкой воду с темного элитного итальянского паркета, выжимала резкими движениями рук в стоящий рядом с правой ногой таз, шлепала орудие производства на пол, сдвигалась еще на один шаг к входной двери, то есть на Кирилла, подтягивала за собой таз, попутно отчитывая заходившуюся в припадке псину.

Мотя, носящая величавое полное имя Матильда, являлась наихилейшим, каким только возможно, йоркширом – мелкая, даже для этой карманной породы, в голых проплешинах на тельце, категорически не зараставших шерстью, невзирая ни на какое лечение, впустую потраченные дорогущие препараты и Сонькино терпение вкупе с любовью. Собственно, дочь-то и притащила домой это несчастье, найдя его на помойке возле школы.

Первые несколько дней Мотя тряслась не переставая и так же, без остановки, пищала и впадала в коллапс с перепугу, если Соня спускала псину с рук. Но довольно быстро освоилась, уверившись в безопасности новой сытой-холеной жизни, делая явные «предъявы» на особое к себе отношение, научилась совершенно мерзко лаять, чем доводила Кирилла до кровожадных мыслей и подозрения относительно моральной вменяемости ее предыдущих хозяев.

В данный момент это недоразумение стояло на высоком стуле у барной стойки в кухне, откуда просматривался весь коридор до входной двери, пучило глаза на неизвестную поломойку, тряслось всем тельцем и припадочно визжало на высокой ноте с одинаковыми интервалами между звуками – тяв-тяв-тяв, что означало: спасите, помогите, SOS, умираю!!

– Животное, заткнулось бы ты, – не отрываясь от основного занятия, разговаривала с Мотей неизвестная. – Тебя даже собакой назвать нельзя, так, чих природы! Божья ошибка и недогляд! Да еще одарил же премерзейшим лаем, а! Если ты хозяев такими вот звуками потчуешь, то большой вопрос, как тебя за это до сих пор не удавили. Хотя, судя по твоему задрипанному виду, оные попытки предпринимались. Ты бы призадумалась, огрызок!

Кирилл улыбнулся, соглашаясь с утверждениями незнакомки на все сто! Он-то не раз грозился Соньке выкинуть Мотю в окно за такие звуки. Хорошо хоть закатывались концерты редко, а то не удержался бы! Но с недавних пор Мотя благоговела перед хозяином, который спас ее от верной смерти, выхватив из-под падающего стула, грозившего стать для собаки гильотиной. По мелкости и затрапезности экстерьера жизнь псины была полна тягот и борьбы за выживание, а посему умищем та обладала незаурядным. Так что, оценив спасение своей жизни по самому высокому баллу, слушала хозяина беспрекословно, и меж ними наступил мир и полное понимание.

Но нынче Матильда была в ударе, а выносить издаваемые ею звуки никакое человеческое терпение не способно. Но Кирилл поймал себя на том, что не прекращает «арию», отдав команду, более того, улыбается, слушая комментарии барышни, и с превеликим удовольствием рассматривает ножки и попку, туго обтянутую легкими льняными бриджиками, открывающими во всей красе идеальные икры и лодыжки.

Тело в рассматривании принимало весьма даже активное участие.

Он одобрительно хмыкнул про себя нечто очень мужское – что-то про реакцию тела, про женские формы в целом и про данную женскую форму, пятившуюся на него, в частности. И тут же одернул за неуместное проявление мужских инстинктов.

Хотя…

Когда это они – инстинкты, то бишь – уместно проявлялись? Что хотят, то и воротят!

Но, к делу!

– Мотя, цыц!! – рявкнул господин Бойцов.

Та заткнулась в сей момент, уселась на задние лапы и с обожанием уставилась на хозяина, выражая всем своим видом ожидание торжества справедливости и выдворения из владений чужого человека.

Девушка, услышав резкую, громкую команду, подскочила от неожиданности, развернулась на звук и испуганно уставилась на Кирилла.

Тот… засмотрелся на грудь барышни. Вопрос о форме и размере этой части тела мягко возник во время просмотра тылов незнакомки в русле все того же потакания здоровым мужским – охо-хо! – инстинктам.

Оценка качества женской груди заняла пару секунд и была прервана внутренним окриком претендующего на интеллигентность разума. Хозяин квартиры переместил взгляд на лицо изучаемого объекта.

– Что здесь происходит? – начальственным, требовательным тоном поинтересовался Кирилл.

Начальственным до глубины, с вдохновением и огоньком, а потому что рассердился на себя за неуместное и откровенное рассматривание девушки. На незнакомку тоже разозлился – ну, еще бы! – демонстрирует тут формы, попки, груди!

И тут Бойцов ее узнал!

«Так! Что за дела?!» – наслоился на раздражение вопрос, следом за которым пришло разочарование.

Минуту назад Кирилл чувствовал нечто легкое, искрящееся в том, как улыбается, слушая ее разговоры с Мотей, рассматривает с удовольствием и глубоким одобрением формы, поругивает себя за эти рассматривания и все мужское, недремлющее – лето, солнце, немного хулиганства, искры!

Узнавание – и все изменилось!

Потухло, испортилось, став банально циничным. А потому что влет, сразу предположил, что она его разыскала с определенной целью. Естественное, между прочим, предположение!

Вполне! А что еще могло прийти на ум?

– Что вы здесь делаете? – арктически ледяным тоном затребовал немедленного ответа господин Бойцов.

Испуг от его неожиданной и громкой команды собаке исчез из ее глаз быстро, сменившись узнаванием и легким удивлением. Она улыбнулась, как на приеме, светски – без участия глаз, что выглядело бы даже комично – босая, с половой тряпкой в руке, а туда же – на бал!

Это если бы он ее не узнал – комично! А при таком раскладе, что они тут имеют, – подтверждающее все его мгновенные подозрения.

Вот на все сто пудов!

Она развела руки в стороны, указывая на разлитую по полу воду.

– Спасаю вашу собственность.

– Со своей собственностью я разберусь сам! – отрезал хозяин квартиры, не меняя тона.

На резкость заявления девушка отреагировала весьма своеобразно, не соответствуя уже приписанной ей Кириллом роли, – сверкнули, сузившись, зеленые колдовские глаза, распрямились плечи, и, не уступая ни полградуса арктической температуре тона, ответила:

– Отлично!

И швырнула тряпку к ногам мужчины.

Та плюхнулась в воду, издав громкий шлепающий звук, будто жирная лягушка пипа суринамская – самая большая лягушка в мире – прыгала в болото. Или жаба? Что сути не меняет: данная тряпочная пипа, шлепнувшись определенным презрительным образом, обдала обшлаги его брюк и туфли каскадом брызг.

– Уверена, у вас это получится лучше, – сопроводила свои действия пояснением девушка.

Не удостоив более Кирилла Степановича Бойцова ни словом, ни взглядом, царственной поступью обошла его и вышла из квартиры в распахнутую дверь.

Босиком!

– И что это было? – спросил он сурово у трепещущей обожанием Моти, не сводившей с него глазок-бусинок в ожидании спасения от безобразия, творящегося здесь.

Что это было, разъяснила влетевшая в находящуюся в бесприютном распахнутом состоянии дверь Валентина.

Громко. Подробно. Без остановки. Как обычно.

– Кирилл Степанович! Какое счастье, что вы пришли! Ужас у нас здесь совершился! У Васильевых, что над нами, идет ремонт! Ну, вы знаете! Так ихние строители что-то там неправильно в трубах соединили, и оно как потекет!! Хозяев-то нету! Энти гады, строители в смысле, не Васильевы, какую-то там опалубку залили, и она должна стоять сутки! А они, значится, не работают энти сутки! Козлы, ей-богу! Я прихожу – батюшки, свят! – у нас дождь с потолка! Все залито водищей!! Хорошо хоть в комнаты не протекло! Не успело! Я спасать, не знаю, за что хвататься! Хорошо Катерина Анатольевна пришла! Она меня к охраннику нашему, Мише, вниз-то послала! Мы с ним слесарей вызвали, они воду по всему стояку перекрыли и электричество отключили! А то как же! Говорят, замыкание может случиться! Дак мы с Катериной Анатольевной в четыре руки давай воду выгребать, а тут Миша прибежал, Васильевым-то дозвонился, на дачу-то, а они строителям втыкон дали, так те мигом прискакали. И часу не прошло! Миша-то говорит, идем, свидетелем будешь, чтобы запрока… ну, бумагу официальную подписать об энтом, как его? Ущербе, вот! Так я побегла, а Катерина Анатольевна осталась! Иди, говорит, справлюсь!

– Побежала, – машинально произнес Бойцов.

Поправить всю прочувствованную эмоциональную речь Валентины не смог бы и преподаватель русского языка. Кирилл и дети старались исправить разговорное произношение любимой домработницы с глубинно-деревенского до приемлемого городского, имея далеко идущие планы по благополучному устройству Валюшиной жизни в городе Москве.

Дети имели и осуществляли планы, а он, Кирилл, соглашался и участвовал.

– Ну да, побежала, – согласилась та. – А где Катерина Анатольевна?

– Это та, что здесь полы вытирала?

– Ну да! Только не вытирала, а воду собирала. Надо же быстрей, а то паркет-то повредится совсем!

– Почему посторонних в дом пустила, Валентина? – нашел наконец подходящий объект для обвинений Бойцов.

Ну, не себя же виноватым чувствовать! И, собственно, в чем?

– Это кавой-то? – непонимающе захлопала веками она.

– Да вот, Катерину эту Анатольевну! – разъярился Кирилл.

– Что вы, Кирилл Степанович! – махнула на него обеими ручищами монументальная домработница. – Какая же она посторонняя! Это ж наша соседка снизу! Ее тоже затопило. Она и пришла узнать, может, это мы! А когда все разъяснилось, осталась помогать!

– Валентина, – назидательно-недовольно принялся отчитывать Кирилл. – Под нами живут муж с женой Ганины, никакой Катерины Анатольевны там отродясь не было! Ты же должна знать, тебя дети специально знакомили со всеми жильцами подъезда. Слава богу, их не так много, всего десять квартир!

– Ну, правильно! – обрадовалась та. – Ганины в Китай уехали на пять лет, а Катерина Анатольевна родная сестра Лидии Анатольевны, она теперь вместо них живет.

– Так! – поставил точку Кирилл, чувствуя себя, мягко сказать, душевно неуютно. – Ты уверена?

– А то как же ж! – рубанула с уверенностью. – Она здесь уж месяца три как живет! Вы что, не знали? Мы ж с Соней вам говорили!

Они с дочерью вообще много чего ему говорят с завидной регулярностью, но мозг господина Бойцова с не меньшей регулярностью фильтрует информацию, отсекая то, что кажется несущественным.

Как, например, наличие новой соседки.

Ах ты ж господи!

Некрасиво вышло! Он с ходу, с обычной мужской лестной самоидентификацией и ощущением собственной исключительности, основательно подпитываемыми женским неослабевающим вниманием, решил, что дамочка его преследует.

Ах, ах, ах! – богатый, молодой, холостой! – в бой!

И брать живым любым способом!

А что еще должен был подумать!?

Встретиться дважды в разных районах суматошно-денежной страны «Москва» случайно? Да ладно! Такого не бывает! Это не-воз-мож-но!!

Они виделись один раз, совершенно неожиданно, это абсолютно точно, но, увидев ее сегодня, Кирилл мгновенно решил, что она его преследует. И поводов для подобных подозрений хватало! До фига!

Одна не в меру ретивая красотка, чтобы познакомиться с ним поближе, использовала старый, но проверенный способ – имитировала столкновение с его машиной, шагнув под капот в точно рассчитанных как месте, так и времени и скорости движения его автотранспортного средства.

Хотя, видит бог, он не олигарх, не депутат какой, не шоу – черт бы их побрал! – мен, чтобы так уж его добиваться. Не ходит ни на какие тусовки, рестораны посещает с конкретной целью поесть, и практически никогда для свидания, – нормальный трудоголик, с полным набором отрицательных качеств, присущих крупным бизнесменам, выстроившим собственное дело, с трудным характером, больной спиной, двумя детьми-подростками, домработницей богатырских габаритов и задрипанной собачкой Мотей.

Невесть какой «подарок», с его точки зрения. И тем не менее…

Вот сразу и подумал, что девушка из отряда жаждущих матримониально-денежного счастья.

Что теперь, извиняться? Ага! И облечь в слова мысли, чтоб наверняка! Мало ли что он там подумал, не сказал же! Ну, поняла она, в чем ее заподозрили, и что?

И ничего! Некрасиво, конечно, но виноватым себя чувствовать не собирается!

Кирилл Степанович Бойцов отдал себе приказание: забыть!

Приказы себе у него всегда получались исключительно!

Сработало и на этот раз… Только вспомнилось, как поманили куда-то ее зеленые, необычного яркого насыщенно-изумрудного оттенка колдовские глаза… Тогда, когда они встретились странным образом, и общались-то не больше часа, а он запомнил лицо, глаза, улыбку, голос такой… такой… будоражащий.

И помнил еще несколько дней. Нет-нет да и всплывет среди дел суетных воспоминание, прокатывая теплой приятной волной внутри…

А потом забыл.

Так. Ладно. Проехали.

– Валентина, что застыла! Собирай воду! – приступил к ликвидации последствий аварии господин Бойцов.

Достал сотовый, позвонил секретарше, вызвал бригаду с ближайшего объекта, отдал четкие указания и приступил к осмотру и оценке нанесенного потопом ущерба жилищу.

– Нет, ну надо же, а! – возмущалась Катерина, шлепая босыми ногами на свой этаж.

То, что он ее узнал, поняла, как и то, за кого принял, тоже поняла и весьма отчетливо – к гадалке не ходи! – выражение его лица сомнению не подлежало!

Ой, ой, ой! Можно подумать! Кубок «Золотого шлема»! Джекпот, самый большой выигрыш на скачках! Хрустальная призовая ваза в женских кулачных боях за счастье!

Да кому ты нужен!?

Прямо барышни к тебе в окна ломятся, под машины кидаются, на куски рвут!

«А может, и рвут? – подумалось неожиданно. – Может, и кидаются, и в окна лезут? Мне-то откуда знать? Отчего-то же решил, что я за этим интересом явилась, значит, прецеденты имели место, раз пуганый такой!»

И на самом деле, ей-то откуда знать?

По нынешней шкале ценностей он-то как раз призом во всех соревнованиях вполне может выступать – богатый, интересный, нестарый и холостой – информация, почерпнутая из неиссякаемого источника – словоохотливой Валентины.

Ну и черт бы с ним! Я-то тут при чем?!

Для подкрепления неприятного ощущения облитой грязью гражданочки присовокупилось осознание того, что она мокрыми ступнями насобирала всю подъездную грязь, существующую только в ее медицинском воображении. Лестницу-то в этом элитном домике мыли каждый день, и не отмазки ради, а как положено, с моющими средствами, почти любовно!

А уж то, что все это – подозрения пуганного женщинами соседа, грязь с ног – неизвестно когда можно будет смыть – воду-то отключили по всему стояку! – добавляло недостающих до закипания раздражения градусов.

Невероятно хотелось в душ, выпить горячего зеленого чаю и спать! Она устала, вымоталась после ночного дежурства и тяжелейшей операции.

А тут такие дела!

Она узнала этого Кирилла Степановича сразу. И успела на пару секунд почему-то обрадоваться, до того, как прочла в его глазах осуждающие выводы в свой адрес.

– Странно, – подивилась вслух Катерина. – А тогда совсем не показался придурком с завышенным самомнением… Ой, да и ладно! – тут же окончательно раздражилась она. – Да и бог с ним! Чего вдруг завелась? Сто лет он тебе сдался!

Действительно, сто лет!

Ерунда это все и лирика! Надо воду с пола собирать, открыть все окна-двери, проветривать и сушить помещения, и оценить наконец масштаб разрушений!

«У него красивые глаза», – проскочила предательская мысль, подивив девушку.

Правду говоря, они тогда встретились при не совсем обычных обстоятельствах.

Странно.

Она планомерно обходила парк в поисках подходящего местечка для Петрушиной могилки. И это должно быть не абы какое место, а что-то на пригорке, непременно с хорошим видом на пруд, усадьбу вдалеке, прохаживающихся по дорожкам людей, чтобы Петрушеньке было спокойно и радостно. Словом, в полном соответствии со сложившейся в ее воображении умиротворяющей картинкой.

В процессе поиска подобрала пригодный на роль могильной плиты плоский камешек, сорвала парочку первых весенних проклюнувшихся цветочков и таки нашла, что искала.

На пригорке, на открытом месте, в двух метрах от молодых сосенок, небольшой холмик, как раз с открывающимся прекрасным видом – именно то, что надо!

Подстелив целлофановый пакет на землю, Катя встала на колени, достала из сумки железный садовый совочек, взятый напрокат у соседки для осуществления захоронения, вынула трупик Петруши, заботливо завернутый в новехонький мужской носовой платок, купленный сегодня, выступающий в роли савана, вздохнула печально и приступила к рытью могилки.

Минут через пять безрезультатного тюканья совком девушка укрепилась в подозрении, что долбит камень, присыпанный небольшим слоем земли. Она сдвигала копательные работы в разные стороны от первоначально намеченного места, но результат не менялся – камень!

Чертыхаясь потихоньку, Катька упорно продолжала попытки, представляя, как эти копания да и она сама выглядят со стороны, но уж больно местечко было подходящее, и совсем не хотелось искать другое.

– Помочь? – раздался над ней низкий мужской голос.

Катерина повернула голову и увидела туфли.

Дорогие такие, мужские туфли известной фирмы. В таких по весенним паркам не ходят. И вообще нигде не ходят, только от лифта к кабинету, и от него же к машине, через мраморный холл.

По мере продвижения взгляда вверх следовали брюки, пиджак, белая рубашка, галстук все того же ролевого денежного направления, что и туфли – от машины через холл в кабинет и обратно – и мужчина, упакованный во все это.

Больше вопросов он не задавал, присел на корточки, мягко, но настойчиво забрал у нее совочек, присмотрелся к местам проведенных земельных «изысканий».

– Вот здесь, – указал сантиметрах в двадцати в стороне от, как подтвердили испытания, каменного холмика.

Быстрыми, сильными движениями выкопал глубокую ямку, посмотрел, явно остался доволен результатом и вернул совок.

– М-да, – прокомментировала она свою несостоятельность как гробовщика и сноровку добровольца-копателя.

Комкать церемонию из-за присутствия постороннего не стала, неспешно опустила Петрушу в ямку, старательно засыпала землей, прихлопнула пару раз совочком, водрузила камушек, возложила цветочки, печально вздохнула, прощаясь.

Дождавшись конца траурной церемонии, мужчина поднялся с корточек, подхватил Катерину под локоток, помог ей встать.

– Спасибо, – за все сразу поблагодарила она.

– И кого мы похоронили? – спросил серьезно незнакомец. – Убиенную вами мышь или любимого хомячка?

– Я не столь кровожадна, чтобы убивать мышей, и не так инфантильна, чтобы держать хомячка, – улыбнулась уголком губ Катерина и, выдав очередной слабо скорбный вздох, разъяснила: – Это был Петруша, волнистый попугайчик. Член семьи.

– Давайте знакомиться, – предложил он, протянув раскрытую для рукопожатия ладонь.

«Ну надо же! – подивилась девушка, рассматривая большую ладонь. – Весь такой стильный, в костюме и туфлях того еще уровня, при апломбе, соответствующем костюму, и так явно, как красный флаг, сам себе нехилый начальник, а руки, как у грузчика, все в застарелых мозолях!»

Катя обратила на это особое внимание, когда незнакомец копал. Большие, широкие ладони с длинными пальцами – слава тебе господи, есть еще герои! – без маникюра, модного ныне у хозяев мужской жизни страны. Понравились ей эти руки!

– Я не знакомлюсь на улице, – тоном скромненькой смолянки призналась она.

– Придется! – улыбнулся он. – Это обязательное условие я выставляю всем дамам, которым рою ямки!

Вот лучше бы не улыбался!

Улыбка смягчала начальственную суровость, молодила, делая привлекательным. Загорелись смешинками светло-карие глаза, на правой щеке появилась ямочка, превращая в нормального симпатичного мужика из холодно-отстраненного хозяина жизни.

Катерина сдалась.

Положила свою ладошку в его протянутую руку.

– Кирилл, – представился он, продолжая дружески улыбаться.

– Катерина, – отозвалась она. – Кирилл…

Наклоном головы и чуть приподнятой бровью призвала огласить отчество.

– Степанович, – усмехнулся другой смысловой улыбкой «Степанович».

Улыбка понимания. Наверняка у него в арсенале улыбок этих на все случаи жизни, вариантов не счесть!

– Предлагаю помянуть усопшего, – выдвинул идею новый знакомый.

– Трагически погибшего, – уточнила обстоятельства кончины пернатого Катерина.

– Тем более. Чаем? Кофе? Вином? Водочкой? Или по классике: только чистый спирт? – немудрено шутил Кирилл Степанович.

– Это мое второе железное правило, после «не знакомиться на улице», – вновь смоляночкой заявила она. – Не принимать предложений испить совместно для закрепления знакомства.

– Поскольку вы уже нарушили первое, да к тому же я принимал активное и непосредственное участие в погребении, думаю, и это правило можете с чистой совестью обойти.

Кирилл попал в этот парк, да еще в середине рабочего дня, настолько случайно, что по всяким определениям было так же невозможно, как, скажем, схождение солнца со своей орбиты: то есть теоретически, чем черт не шутит, но практически без каких-либо вариантов. Он ехал с объекта, умаялся в кромешных пробках, а ему требовалось подумать, лучше всего в тишине и покое, и уж всяко не отвлекаясь на процесс вождения машины, который в пробках больше напоминал игру из серии «не успел – пропусти другого», и так по полметра в минуту в лучшем случае.

Бойцов обладал устойчивой психикой, но у любого терпения есть свойство заканчиваться, и, поддавшись секундному импульсу, он, перестроившись через ряд под припадочные сигналы участников дорожно-транспортного ползания, свернул на парковочную площадку возле парка, мимо которого проезжал в тот момент.

День на дворе происходил будний, он же – рабочий, места на стоянке имелось в избытке – выбирай не хочу! Остановив машину у самых парковых ворот, мужчина посидел немного, поражаясь самому себе, выбрался из машины и неспешно пошел в парк.

Идея оказалась весьма успешной: где ж еще хорошо думается, как не на природе, под неторопливый прогулочный шаг! Сразу свернул с центральной дорожки на тропинку, петляющую между деревьев, и шел без всякого направления, думал, размышлял, с удовольствием вдыхая весенний, насыщенный обновлением воздух.

И вдруг заметил эту девушку, которая стояла на коленках и безуспешно пыталась копать камень.

Почему остановился и подошел к ней?

Почему решил помочь?

А бог его знает!

Может, из-за темно-рыжих, с медным отливом волос, собранных в хвост, непокорных прядок, вырывавшихся из плена, подхваченных ветром, который, шутя, все кидал их ей в лицо, а она откидывала изящным движением головки. Может, из-за тонкой коленопреклоненной фигурки. Может…

А когда незнакомка посмотрела на него, Бойцов вспомнил про все самое мужское!

У нее были необыкновенные глаза – большие, миндалевидные, с приподнятыми к вискам уголками, ярко-зеленого, изумрудного цвета, и еле различимые веснушки, упрямый подбородок, непростой взгляд и сжатые в недовольстве губы.

Мечта Ренессанса и гибель мужиков!

Между прочим, весна на дворе, и всем таким правильным пахнет в природе, и неожиданно припекающее солнышко, а у него редкий, скучный, диетически предсказуемый секс с безопасной Ириной.

Ах ты ж господи!

Кириллу все больше и больше нравились девушка, весна, парк, их беседа, ее чувство юмора, мимика и жесты, нарочито-театральные, которыми она подкрепляла рассказ, и сам себе он нравился, и чувствовал себя молодым, лихим, как Ворошилов на коне!

И все вместе, и удивление своим эмоциям, мыслям – нравилось!

А ведь хорошо-то! А!

– Ну ладно, – согласилась девушка. – Поминки – дело святое. Тогда минеральную воду в ближайшем кафе. Согласны?

– Вполне, – подтвердил готовность Кирилл Степанович.

Они устроились за пластмассовым столиком на летней террасе кафе, открытой по случаю вполне ощутимо припекающего солнышка последних апрельских деньков.

Им принесли воду и кофе, который посетители рискнули заказать в виде эксперимента и приятно обоюдно удивились качеству приготовленного напитка.

– Ну что ж, – приподняв свой стакан с минеральной водой, призвал мужчина. – С вас, Катерина, панегирик и повествование о трагической гибели попугайчика.

– Зря иронизируете, Кирилл Степанович, – вздохнула она театрально. – У Петруши была непростая жизнь и ужасная гибель. Ведь был совершенно необыкновенным попугайчиком. Умел говорить.

– Да ладно! – подивился тот. – Насколько мне известно, волнистые попугайчики не подражают звукам.

– Еще как! Правда, если живут одни. А Петруша всю свою попугайскую жизнь провел один, без подружки или пернатого собрата по клетке. Да и в клетке практически не жил.

– Что ж вы так? Не хорошо лишать тварей божьих радостей жизни! – попенял Бойцов.

– Он достался мне в уже преклонном попугайском возрасте, и радостей общения его лишала не я, а предыдущие хозяева.

– И что же говорил? «Петруша – дурак!»?

– Да вы что! – театрально-преувеличенно возмутилась Катерина. – Это был приличный общежитский попугай, много лет проживший в мужской комнате студенческого общежития, а мне достался от студента, проходившего у меня практику. И изъяснялся Петрушенька добротным отборным матом. А я научила его говорить «доброе утро!»

– Пробовали себя в дрессуре? – не переставал улыбаться Кирилл.

– Не без этого, – покаянно призналась девушка. – Правда, имелись некоторые недоработки, «доброе утро!» орал исключительно по ночам, но мы бы непременно добились лучших результатов, если бы не его безвременная кончина.

– И что же угробило прекрасного попугая?

Бойцов пребывал в состоянии расслабленной радости, такой теплой, переливающейся, спокойной радости – удивительное, давным-давно позабытое состояние души. Так необычайно нравилось, как она рассказывает, артистично подчеркивая эмоции, как искрятся веселыми чертиками ее глаза. И нравился этот день, парк, солнце, играющее лучами в ее волосах, и неожиданно достойный кофе в летней затрапезной кафешке в дополнение ко всему!

Господи боже, когда такое мироощущение посещало его последний раз?

– Петрушенька был вольной птицей, – отвлекла его от смакования собственных ощущений девушка. – Клеток не признавал, жил свободным орлом: летал и ходил где хотел. Я неоднократно его предупреждала об осмотрительности, но он был такой любопытный!

– И что же? – еле сдерживая смех в ожидании «трагического» финала, спросил Кирилл.

Катерина издала очередной сценически-преувеличенный скорбный вздох:

– Я налила в тарелку только что сваренный суп, чтобы остыл. Он решил пройтись по краю тарелки. Поскользнулся. Упал. И сварился.

Бойцов захохотал, запрокинув голову. Во всю! От души! Как не смеялся миллион лет!

– Ужасный, трагический конец! – подытожила повествование Катя.

И рассмеялась вместе с ним.

Не удержалась.

Они допили кофе, поговорили нейтрально ни о чем – о разбушевавшейся весне, солнышке, похорошевшем ухоженном парке.

Мужчина предложил подвезти, она мягко, но безапелляционно отказалась. Кирилл подумал, не продлить ли это негаданное знакомство, обменяться телефонами?

Но девушка явной дистанционной отстраненностью давала понять, что продолжения не предвидится, и он, чинно расшаркавшись, сказал что-то там дежурно «про дела», встал из-за столика и пошел к выходу из парка.

И еще какое-то время поругивал себя в машине по дороге в офис:

«Да почему не предложил-то даже? Девушка уж больно интригующая – острит, искрит юмором. Играет, а сама закрыта, как Форд Нокс! И глаза такие загадочные. Не пускающие. Интересная! Очень! Катерина! Надо же, и имя такое… Совсем, что ли, хватку стал терять? Где ты сейчас таких встретишь? А нигде! Какого черта хотя бы телефон не взял!»

Подумал так еще немного, попенял себе, про возраст вспомнил, а потом забыл.

Переключился на дела насущные – и забыл.

«Странно, – думал Кирилл, руководя срочно прибывшей бригадой строителей для спасения квартиры от последствий затопления. – Как я вообще мог предположить, что она – охотница за мужиками? Очевидно же, что эта Катерина – дамочка совсем иной целевой направленности! Что, так удивился, узнав ее, или совсем уж охренел от женского навязчивого внимания, или благоприобретенное подозрение всех?»

М-да! А ведь она прощелкала в момент все его мысли и подозрения!

Глазищами сверкнула, как ударила!

Неприятно, да и чувствуешь себя идиотом, но что ж теперь поделаешь, так вот некрасиво получилось! Не извиняться же!

Ладно, проехали и забыли!

«Странно, – поостыв от первой волны праведного гнева, размышляла Катерина, ликвидируя последствия потопа. – Он не произвел впечатления сноба. Нормальный такой мужик, не вписывающийся в стандарты денежно-благополучных идиотов. Ну, уставший, ну, загруженный делами и проблемами, но адекватный же!»

Ей удивительно легко шутилось с ним, гротесково-наигранно повествуя о тяжелой жизни друга Петруши. Она все присматривалась незаметно, немного удивляясь некоторым несоответствиям в образе. Опять-таки, костюм, туфли, рубашка-галстук, часы-запонки, и семафорящая в радиусе нескольких метров уверенность начальника жизни, а ямку копал с тем же спокойным знанием дела, с которым, наверное, переводил деньги с одного счета на Карибах на другой. Или где там они их переводят? – ну, на Кайманах, скажем.

И мозоли эти застарелые, вековые какие-то, и общая мощь, приземленность фигуры, как у атлета, или грузчика с тридцатилетним рабочим стажем. И улыбался искренне, и эта ямочка на щеке, так молодившая его, и глаза искренне смеялись, хохотал от души – раскованно, честно, как не смеются нынешние «господа».

Неужели дамы нашего московского королевства так уж запугали мужиков, приведя их в состояние стойкой обороны и защиты от посягательств на драгоценные тела и кошельки?

Даже пожалела его.

Ошибиться в оценке этого мужчины, и каких бы то ни было мужчин вообще, Катерина Воронцова не могла. Давным-давно научилась разбираться в людях, в характерах, скрытых мотивах, мыслях. Не поддавалась первому впечатлению – запоминала его, добавляя наблюдений, деталей. Хватало нескольких минут, чтобы понять, чего ожидать от незнакомого человека. Специально постигала это искусство – присматриваться, взвешивать факты, наблюдать за жестами, движениями, словами, замечать каждую мелочь, нюансы и делать выводы.

Ее целенаправленно и жестко учил этому Тимофей.

«Может, Тиму позвонить?» – подумала Катя.

Привычно подумала – ему хотелось позвонить всегда, и поговорить хотелось, особенно в трудные и сложные моменты.

Нет. Не будет звонить, не тот случай, ничего серьезного, чтобы дергать его, неизвестно в какой части страны находящегося, и родной ли страны вообще, и чем в данный момент занимающегося.

Так, ерунда мимолетная, а он напряжется, зная, что она без дела звонить не будет. Глупости, с чего вдруг придумала звонить!

Подумаешь, мужик чужой неверно оценил ситуацию и девушку, задев ее не в меру гордое самолюбие! Так у него на то свои причины и поводы.

Ах, ах! Девуленька обиделась!

Наплевать! Что ей этот сосед?

Никто и ничто. Вот именно!

И, приказав себе выбросить ерунду навязчивую из головы, Катерина Анатольевна Воронцова продолжила спасение квартиры от последствий потопа.

Тимофей…

Детство Катерины Воронцовой закончилось в возрасте восьми лет.

Конечно, оно не вот тебе – было, было и закончилось в один день, хотя конкретная дата, ознаменовавшая конец прошлой, детской, жизни и начало другой, совсем не детской, имелась.

Это день, когда ее привезли и оставили у бабушки Ксении Петровны Александровой навсегда. Правда, нынешней, взрослой, Катерине казалось, что никакой такой счастливой детской жизни до этого дня и не было вовсе – все это теплый сон зимой под пледом, сказка, прочитанная на ночь ребенку.

Семья Воронцовых была нормальной, среднестатистической, тогда еще советской ячейкой общества – мама, папа, сестра Лида, старше на пять лет, и она, Катерина.

Младенчество свое Катя не помнила напрочь, может, потому, что воспоминания стерлись другой, нерадостной, жизнью, или потому, что сознание защищалось таким образом, чтобы не сравнивать и не знать про счастливое детство – может, но все ее воспоминания начинались с того момента, когда родители стали ругаться.

Как-то сразу.

Может, и раньше выясняли отношения, но делали это тихо, так, что девчонки не слышали и не видели. Для них все началось в один момент, с первого большого ночного скандала, перепугавшего их с сестрой до слез.

Родители кричали на кухне, не сдерживая возможностей голосовых связок, били посуду, а они испугались так, что шестилетняя Катька обмочила трусики. Лида затащила ее под свою кровать, спрятаться от беды подступившей, и все уговаривала не плакать и сидеть тихо, размазывая по щекам свои и сестренкины испуганные слезы, прижав Катькино личико к своему.

Скандалы приобрели форму регулярных, и девчонки перестали забираться под кровать и не рыдали, уяснив детской уникальной способностью приспосабливаться к новым обстоятельствам, что самое главное в такие моменты не показываться родителям на глаза. Пару раз совершили эту ошибку – то Лида, то Катька кидались успокаивать, уговаривать разбушевавшихся «праведными» претензиями друг к другу родителей.

Нет, их, конечно, никто не лупил под горячую руку – боже упаси! Но мама хватала одну из них и кричала папе каким-то сильно неприятным голосом:

– Вот!!! Хоть бы детей постыдился!! Что с ними будет?! Скажи ему, дочка!!

Любой текст данной тематики, в зависимости от направленности скандала.

Они быстро поняли, что надо тихо сидеть в комнате в такие моменты и не высовывать носа, лучше и в туалет не ходить, если совсем уж не припрет, и даже вполне можно заниматься своими делами. И казалось им, маленьким, что комнатка – надежное укрытие от бушующих разборок взрослых.

Но скоро и она перестала иметь статус укрытия, тем более надежного.

Как-то ночью мама ворвалась к ним, сграбастала Катерину вместе с одеяльцем, принесла в гостиную и кинула папе на колени.

– Вот!! Твоя копия!! Расскажи ей, что мы тебе не нужны!!

Та перепугалась до ступора – словно онемела всем тельцем.

Как – не нужны?!

И смотрела, не моргая, на папу, от ужаса вцепившись в его рубашку, чтобы удержать.

– Идиотка!! – не уступил в громкости крика тот. – Зачем детей в это втягиваешь!

Отнес Катьку назад, уложил в кроватку, разжал ее пальчики, вцепившиеся в рубашку мертвой хваткой, поцеловал в лоб, погладил по головке и улыбнулся.

Печально так. Грустно.

И вышел из комнаты, вернувшись в скандал.

Теперь они ругались все время – и днем и ночью, как только оказывались дома вместе, совсем не обращая внимания на дочерей, находя любые поводы для претензий. Одним из них для повышения уровня ненависти друг к другу стало первое сентября – в Катеринины семь лет, и «первый раз в первый класс». Что-то про то, кто отведет ребенка в школу и кто больше и тяжелее работает.

Первого сентября ее повела Лида.

Настал тот день, когда папа ушел.

Мама рыдала на кухне, а он зашел к девчонкам, молча поцеловал в макушку Лиду, прижав к себе, погладил по голове, поцеловал еще раз, отпустил и шагнул к Катерине, поднял ее на руки и так сильно прижал, что ей стало больно.

Но она терпела, понимала, что происходит то самое страшное: «Мы тебе не нужны!» Расцеловал ее в лоб, в щечки, в носик, покачал немного на руках, поставил на пол и так же молча вышел из комнаты.

У них началась жизнь иная – втроем, без папы.

И в этой, другой, жизни мама Катерину не любила. Видеть не могла!

Это малышка поняла на следующее же утро, за завтраком. Мама жарила яичницу, нервно, раздраженно, нетерпеливо двигаясь, впрочем, в этом не было ничего особенного, к таким ее настроениям сестренки привыкли. Чаще всего в последнее время она вела себя именно так, а те отсиживались тишайшими мышками.

Но сегодняшний случай оказался особенным.

Так же раздраженно швырнула перед дочерьми тарелки с завтраком и надтреснутым голосом объявила новую диспозицию их жизни:

– Отец от нас ушел. Бросил. Лида, ты уже большая, тебе двенадцать, будешь вести хозяйство. Я работаю, у меня нет времени и сил. Катерина, ты тоже не младенец, будешь помогать сестре!

У младшей дочери навернулись слезки на глазах, так страшно звучали эти слова. И вдруг, неожиданно, мама закричала громким фальцетом, стукнув кулаком по столу:

– И никаких слез!! Прекрати немедленно!!

И уставилась на нее в ожидании немедленного исполнения приказа. А та никак не могла загнать слезы назад и все хлопала, хлопала веками, стараясь справиться с предательницами.

– Боже!! – возмущенно прокричала мама. – До чего ты на него похожа!! Видеть тебя не могу!! Иди вон из-за стола!!

Мама не могла видеть, разговаривать, пересиливала каждый раз себя, когда возникала такая необходимость, раздражаясь от одного вида младшей дочери.

А та никак не могла понять, почему мамочка ее разлюбила? Что же она такого сделала плохого и неправильного? И, по непосредственной детской логике, поняла, что надо срочно исправлять положение одним-единственным способом – стать очень, очень хорошей!

Училась на одни пятерочки, сама делала домашние задания, в классе была тиха и незаметна, как тень, стараясь не навлечь на себя недовольство учителей, не вступая ни в какие конфликты с одноклассниками. Дома научилась мыть полы, чистить картошку, мыть посуду, подставив табуреточку к мойке.

Ничего не помогало!

Увидев ее, мама менялась в лице, кривилась и отворачивалась. Зато с удвоенной силой полюбила Лиду.

Постоянно обнимала, целовала старшую сестру, улыбалась ей, они стали частенько засиживаться вдвоем на кухне, разговаривать о чем-то, когда Катька уже спала.

И незаметно, но быстро сестра отдалилась от Катюшки, переняв мамину манеру морщиться, глядя на нее, и совсем не по-детски шпынять по мелочам.

А папа не приходил.

Они как-то общались с мамой, это девочки знали точно, потому что каждый раз после их встреч мама долго кричала, обвиняла его в чем-то и обзывала разными злыми словами, но Катя не видела его очень долго.

И не к кому было пойти со своим горем.

Она тихонько плакала каждую ночь в подушку, оттого что никак не могла понять, что же такого натворила ужасного, что ее все разлюбили!

Это потом, много лет спустя, взрослая и мудрая Катерина понимала, во что превратили родители жизнь двоих маленьких девочек.

А тогда… Мама взвалила на двенадцатилетнюю Лиду всю тяжесть своей несостоявшейся личной жизни, пропитанной ненавистью к отцу и нескончаемыми обвинениями, сделав из старшей дочери поверенную подружку. Мать стала выпивать вечерами после работы и, усадив дочь рядом, часами жаловалась на жизнь, вселяя в ребенка уверенность, что отец – последняя сволочь, а Катерина как две капли воды похожа на него, его обожаемая доченька! А вот Лидочку не замечал!!

Весь этот бред брошенной обиженной женщины, как поток помоев, вылился на двенадцатилетнюю девчушку, исковеркав ее сознание, да и жизнь в целом.

К тому же мать взвалила на сестру все хозяйские дела, действительно много работая, а вечера предпочитая проводить за рюмкой, смакуя свои несчастья. И старшая дочь, наслушавшись этого, стала видеть в Катерине источник вечного раздражения и недовольства, тем более, в силу малолетства, та не могла разделить с ней все хозяйские заботы.

Отца Катя увидела через полгода.

Родители развелись и поделили между собой детей, можно догадаться как.

Катюшка с папой прожили вместе три непростых месяца. Холостому мужику, много работающему, живущему на съемной квартире, пользующемуся успехом у женщин, совсем не до семилетнего ребенка, о котором надо, между прочим, заботиться. Но он старался как мог.

Ее перевели в другую школу, рядом с домом, где они жили. Туда и обратно она ходила сама, без сопровождения, как и большинство детей в те годы – ключ от квартиры на шее, на длинном черном шнурке, чтобы, не снимая, открывать дверь. Ела в основном яичницу, которую научилась готовить, или разогревала то, что имелось в наличии, в кастрюльках. «Наличие» появлялось редко, когда тетя Оксана, папина подруга, приходила в гости и готовила.

Женщину, как и всех остальных, кроме папы, Катька тоже раздражала. Девочка к тому времени привыкла к подобному отношению и не удивлялась, окончательно уверившись, что таки сотворила нечто ужасное, про которое все знают, и простить ТАКОЕ никак нельзя, а значит, и любить ее нельзя!

И жила теперь с этим знанием.

Откуда же понимать ребенку, что тетя Оксана имела свои бабские виды на отца, куда ну никак не входила восьмилетняя девочка от первого брака.

Настало лето, и деть Катерину было совсем некуда. Родители папы, ее бабушка и дедушка, жили далеко – в Латвии, и к ним почему-то отправить ребенка никак нельзя, к маме – нечего и думать! О лагере мужчина не позаботился, и болталась дочь целыми днями на улице, предоставленная сама себе и рассеянному пригляду соседки, у которой свои дети имелись в количестве двух душ.

Вот тогда и наступил тот самый день!

Если бы она знала, как изменится жизнь, обязательно спросила бы взрослых точную дату, но маленькая Катерина не догадывалась и предположить не могла, что произойдет тем днем, поэтому и не уточнила дату и час «рубикона».

Всем своим существом чувствовала, что надвигается что-то плохое, мрачное. Что это может – ну а вдруг! – оказаться «хорошее», привыкший к исключительно плохим переменам ребенок и не рассматривал как вариант.

Папа все чаще смотрел на нее задумчиво и грустно, тяжело вздыхал, отводя взгляд, гладил по голове большой теплой ладонью и снова тяжело вздыхал. А девочка замирала пойманным кроликом, ожидая беды.

И она не замедлила явиться – ждали? – пришла!

Однажды он так повздыхал, повздыхал, погладил, погладил по голове и печально сказал:

– Катюша, тебе надо собрать вещи. Отвезу тебя к бабушке.

– В Латвию? – удивилась та.

– Нет, – покачал головой папа и загрустил еще больше. – К Ксении Петровне. Маминой маме.

– Нет! – забыла дышать от ужаса Катерина.

Свою бабушку, Ксению Петровну Александрову, она видела два раза в жизни, и этого вполне хватило. Вот более чем!

Суровая, холодная, неулыбчивая, высокая, худая старуха, основным жизненным кредо и принципом которой являлась жесткая дисциплина и порядок!

Дисциплина, порядок, подчинение наистрожайшему жизненному расписанию!

Дети, как разрушители двух священных постулатов, представляли для нее кровных классовых врагов, со всеми вытекающими из этого последствиями и мероприятиями по полному перевоспитанию. Даже от воспоминаний о тех двух встречах Катьке становилось плохо и холодно в животе!

– Пожалуйста! Папочка! Не отдавай меня бабушке! Я буду очень хорошо себя вести! – стараясь не заплакать, взмолилась она.

– Да куда еще «хорошо»! – возмутился папа. – Ты и так как идеальный ребенок себя ведешь! Господи! – выдохнул он и сильно прижал дочь. – Бедная моя девочка! Что же мы с матерью с тобой сделали!

– Папочка, ты меня не отдашь? – девочка в надежде обвила его шею ручонками.

Она так надеялась!

– Я не могу, детка, – у него слеза потекла по щеке. – Мне надо в командировку, а оставить тебя не с кем. Это всего на месяц!

В квартире у бабушки пахло дезинфицирующими средствами, немного хлоркой, лавандой и еще чем-то, относящимся к чистоте, возведенной в степень больших чисел.

Катьку оставили стоять в коридоре, возле сумок с ее барахлишком. Она давно хотела в туалет, писать, но боялась и звук издать, переминалась с ноги на ногу, а сердчишко билось от страха быстро-быстро и громко, она его слышала.

Взрослые ушли в кухню, закрыли за собой дверь, о чем-то долго говорили, оставив ее в прихожей.

– Стой здесь! – приказала бабушка внучке.

И так это сказала, что та приросла к месту и ни за что, ни за что не сдвинулась бы ни на сантиметр, даже если б описалась или сердце выскочило из груди.

Дверь, отделяющая кухню от коридора, открылась, вышли бабушка и папа.

Отец чмокнул дочь быстрым поцелуем в щеку, погладил по голове и молча вышел из квартиры. Долгую ужасную минуту женщина и девочка смотрели друг на друга.

– Иди за мной! – нарушила молчание приказом Ксения Петровна, возвращаясь в кухню.

Катьке предстояло еще узнать, что разговаривала бабушка Александрова только таким тоном, в форме приказа, не допускавшим ни малейшего намека на возражения.

Села на стул, поставила перед собой внучку, прижала ее руки по швам сухими холодными ладонями, осталась довольна выправкой и, отпустив ребенка, произнесла речь:

– Слушай внимательно и запоминай навсегда. Повторять не буду. Жить станем вместе, и жить по моим правилам. Ты – обуза, мне совсем не нужен никакой ребенок на старости лет, но так случилось, что тебя некуда деть. Предупреждаю: если ты недисциплинированна и станешь слишком в тягость своим поведением, отдам тебя в интернат. Подъем в семь утра, полчаса на застилание кровати и утренние процедуры, завтрак в семь тридцать, наведение порядка после завтрака, в семь сорок пять ты выходишь из дома и идешь в школу. Опоздаешь на завтрак – останешься голодной. Поскольку сейчас каникулы, в семь сорок пять выходишь из дома и гуляешь два часа. В девять сорок пять возвращаешься и помогаешь в уборке квартиры и готовке. В пятнадцать ноль-ноль обед, наведение порядка на кухне после обеда…

Она еще долго и много говорила, Катька не слушала, боясь, что прямо сейчас описается, да и не могла запомнить всего. Но бабушка-надзиратель предусмотрительно написала на листке бумаги поминутное расписание распорядка дня, которое вручила стоявшей по стойке «смирно» и боявшейся шевельнуться внучке.

А малышке все казалось, пока женщина говорила, что ее, как собачку Тотошку, посадили в клетку, и Ксения Петровна большим железным ключом закрывает замок.

Тотошку она видела в зоомагазине, куда они ходили с одноклассницей Верой, с которой сидели за одной партой еще в той, первой, школе. И повел их в этот замечательный магазин Верин папа выбирать дочке подарок на день рождения.

Там стояла такая клетка из железных прутьев, а внутри, на полу, устроив морду на скрещенные лапки, лежал пушистый песик и смотрел на всех грустными глазами.

К прутьям прикрепили табличку, Катерина прочитала: «Тотошка», написанное большими буквами. Еще что-то было ниже, мелкими, но это она пока прочитать не могла.

– Повторюсь, – продолжала монотонно говорить бабушка, – за свои дела отвечаешь сама, но если поступят жалобы от преподавателей на плохую успеваемость или недостойное поведение, если нарушишь расписание, я сурово тебя накажу и отправлю в интернат. На сегодня все. Думаю, три дня нам хватит, чтобы войти в новый распорядок жизни. А сейчас покажу твою комнату.

– Можно мне в туалет? – решилась спросить Катька.

– Это так срочно? – недовольно спросила Ксения Петровна.

– Я очень хочу писать.

– Так говорить безграмотно! Придется еще и за речью твоей следить!

Но в туалет отпустила. Сидя на унитазе, Катюшка позволила себе одну совсем малюсенькую слезинку. Очень быстро утерла ее кулачком – кто его знает, как отнесется бабушка к слезам! Выяснять совсем не хотелось.

Маленькая комнатушка, метров десяти, с тоскливыми серыми обоями, односпальной кроватью, двухстворчатым шкафом, письменным столом, стулом, тремя полированными книжными полками над столом, стала на многие годы камерой тюремного заключения Катеньки Воронцовой.

И в тот момент, когда восьмилетняя девочка стояла на пороге этой комнаты, в детском мозгу что-то сместилось, и она ясно поняла, что в жизни больше не будет ни радости, ни веселья, ничего хорошего и теплого.

И надежды не будет. Детство кончилось!

Дисциплина, порядок, расписание!

Плац и строевая! Подъем – отбой! Ногу тяну-у-уть!

Но что-то живое, детская неистребимая вера в чудо и то, что все должно быть хорошо, взбунтовалось, просясь наружу, и шепнуло на ушко:

«Ничего, это только на месяц, а потом папочка меня заберет!»

Но отца она увидела спустя долгие годы.

И мать тоже.

А с Лидой встретилась полгода назад, и не по своей, а по ее весьма меркантильной инициативе.

Катерина стояла у распахнутого окна, смотрела во двор на шумно хлопочущую над своими «важными» делами детвору на маленькой детской площадке внутри дворика.

Что это вдруг прорвались воспоминания? Эти картинки из детства она себе запрещала. Разрешалось вспоминать только Тима и все, что вошло в ее жизнь вместе с ним. И ничего более!

Ну, устала, понятно, да еще неприятность с затоплением – этакий «подарочек» по возвращении домой с работы! И столкновение с соседом, оставившее неприятный осадок и легкое возмущение.

По квартире через распахнутые окна-двери свободно гулял, поигрывая, июльский ветер-сквознячок, щедро приправленный металлическим привкусом выхлопа машин, неистребимым в центре Москвы, от которого не спасало наличие маленького уединенного дворика, на который выходили окна.

Кондиционеры с необходимостью срочного высушивания помещения не справлялись. Пришлось прибегнуть к простым и, соответственно, непопулярным, радикальным средствам, а именно: подвергнуть все пространство банальному сквозняку, насыщенному июльской жарой запредельного градуса, распахнув настежь все открывающиеся вертикали, вплоть до входных дверей. Благо при повышенной охраняемости подъезда опасаться проникновения посторонних не приходилось.

А ей нравилось – успокаивал ветерок, свободно гуляющий по межквартирному пространству, шурша занавесками и страницами медицинского журнала, брошенного на столешницу.

«Соскучилась по Тиму, совсем соскучилась. Сильно, – подумала Катерина, давая определение своему состоянию. – Может, поэтому и впадаю в воспоминания. Сейчас бы рассказать ему, за кого меня принял мужик. Посмеялись бы над всеми моими «фи», обсудили бы. Господи, Тимка, где тебя носит Родина с ее заданиями?! И как я соскучилась, ты бы знал!»

Маленькая Катька, за пару дней начавшая взрослеть, совсем повзрослела от предательства, когда поняла, что ни папа, и никто не придет и уже никогда не заберет ее. Она уяснила, что главная задача – быть как можно незаметнее, безукоризненно следовать установленному порядку и ни с какими делами, просьбами, трудностями, проблемами к бабушке не обращаться, четко исполнять введеннные ею правила, и все как-то обойдется.

По большому, гамбургскому, счету Ксению Петровну не интересовало, как живет и что делает внучка. Главное и первостепенное, чтобы та секунда в секунду следовала расписанию, хорошо училась, занималась самодисциплиной и приучалась к жесткому порядку.

Все!

Подъем, завтрак, школа, возвращение из школы, обед, выполнение домашнего задания, прогулка, уборка помещения, отведенное время на чтение классической литературы русских авторов, умывание, отбой.

Никаких телевизоров, кукол-игрушек, подруг-друзей, иных развлечений. Раз в неделю проверка дневника, поставив Катьку по стойке смирно перед собой.

За четверки прогулка сокращалась на час, заменяясь дополнительными занятиями по предмету и чтением классики.

Девочка сжималась от ужаса, представляя, какие последуют репрессивные меры, если обнаружится тройка или замечание о плохом поведении.

Но таковых, слава богу, не имелось, а вскорости ее стараниями и четверки исчезли со страниц дневника.

Всю одежду и обувь бабушка покупала сама, ни разу не взяв Катьку с собой в магазин для примерки. Ксения Петровна тщательно и планомерно обмеряла все размеры внучки портновским метром, вплоть до ступней ног, заносила данные в специально купленный для этих потребностей блокнот и ехала в магазин.

Нормальный человек может себе представить, как выглядел ребенок, одеваемый такой бабушкой!

Конечно, без всяких сомнений, среди сверстников она была девочка-изгой, уродина, нелюдимая одиночка, презираемая отличница, чучело.

У нее никогда не было подруг-друзей, ни даже просто хорошо относившихся к ней ребят. Нигде – ни в школе, ни во дворе. Положенные по расписанию два часа вечерней прогулки Катька просиживала на скамейке с книжкой, естественно классической русской литературы, предписанной к прочтению – шаг влево, шаг вправо – охо-хо….

Ее не трогали, не задевали, и не подходили ребята со двора, до такой степени она была сера и незаметна. Даже хулиганы, имевшиеся в наличии во дворе и окрестностях, – а как же без них-то, – не снисходили до общения или «наездов» на худой конец до Катерины, сидевшей смирной мышью на скамейке с книжицей на коленках, иногда в окружении местных бабулек.

И произрос бы из этого дитяти какой-нибудь убогий овощ, удобренный уверенностью в своей «кругом ужасной виноватости», с подавленной окончательно в зародыше волей и характером, либо бунтующей пьянством, наркотой и всеми возможными элементами подросткового бунта идиотизмами, если бы не вошел в ее жизнь Тимофей.

Нет, не вошел. Правильнее сказать – она его втащила своими детскими ручками.

Стояло лето. Катерина прожила с бабушкой год.

Летом распорядок дня менялся в связи с окончанием учебы, заменяя школьные часы занятий чтением «правильной» литературы, посещением музеев, с обязательным устным отчетом об увиденной экспозиции и предъявлением входного билета на оную. Все остальное изменению распорядка дня не подлежало.

В музеи, кстати, девятилетняя теперь Катерина ходила сама, придумав одну-единственную во всех посещаемых заведениях отговорку для кассирш и билетерш на входе:

– Бабушка ушла вперед, а я догоняю!

Выдавать всегда с энтузиазмом и с улыбкой!

Срабатывало без сбоев! Да и кто бы заподозрил, что девятилетний ребенок, находясь в трезвом уме и твердой памяти, по собственной инициативе, в одиночку, станет посещать пыльные музеи, да еще во время летних каникул. Вы знаете такого ребенка? Вот и билетерши не знали.

Благо жили Ксения Петровна и Катерина в самом центре, до любого музея можно было если не дойти пешком, то добраться на троллейбусе или автобусе, не спускаясь в метро, что девочке категорически запрещалось.

Дальние музеи-усадьбы, типа Коломенского, Царицына и далее по списку достопримечательностей столицы, бабушка включила в распорядок летнего дня с четырнадцати лет.

Но оказалось, что штудирование классической литературы часами и музеи – не единственное изменение в летней жизни Катерины. Как-то Ксения Петровна, призвав внучку по правилам проводимых ими бесед «встань передо мной, как лист перед травой», проще говоря, навытяжку по стойке смирно, огласила:

– Каждое лето я уезжаю на июль месяц к своей знакомой на дачу для оздоровления организма. Не вижу причин менять данный распорядок. Ты останешься здесь одна, но для тебя ничего не меняется, список литературы, которую необходимо прочитать за этот месяц, я составила, как и список музеев, необходимых к посещению. По моем возвращении перескажешь содержание прочитанного, а также представишь отчет о посещении выставок, приложив билеты. Список нужных продуктов я также составила, рассчитав твой ежедневный рацион. Магазин за углом, в соседнем доме, в другие не ходи, продавщиц предупредила. В остальном расписание дня такое же, за исключением необходимости готовить еду, что и как готовить, я тоже написала. Присматривать за тобой будет соседка Евгения Ивановна. Мы договорились, я ей за это деньги заплачу, а это расходы. Ты взрослая, справишься. Буду звонить со станции раз в неделю. По субботам. Свои координаты оставила Евгении Ивановне и тебе на тумбочке возле телефона. На случай непредвиденной экстренной ситуации. Все.

На следующее утро она отбыла с багажом на вызванном такси. А Катька не знала, радоваться ей или пугаться.

Бабушку боялась все время, даже когда спала, во сне, боялась. Ксения Петровна давила на нее, как пресс на цыпленка табака, и, только дверь за ней закрылась, дитя первый раз за год выдохнуло с облегчением.

Но она никогда не оставалась одна. То есть совсем одна!

Без взрослых!!

Подумав, Катюшка решила, что лучше пойдет читать, и будет читать много-много, чтобы побыстрей справиться с каторжным списком литературы, а потом… когда все прочитает, может, посмотрит запретный телевизор в бабушкиной комнате – тихонько, без звука, чтобы никто не услышал, одним глазком!

Но на полдороге от входной двери к комнате и обязательному чтению, почувствовав себя практически вольной птицей, решилась на страшное!!

Включить – на полсекундочки! – запретный телевизор прямо сейчас!

Она только посмотрит совсем чуть-чуть, а потом – читать!

Ага! Тот случай!

Телевизионный провод был предусмотрительно удален из агрегата и, видимо, надежно спрятан в таинственные и недоступные глубины бабушкиного шкафа.

Посмотрела….

Всерьез предполагая, что Ксения Петровна всевидящим оком, простирающимся аж из самого загадочного «Подмосковья», следит и все про нее знает, девочка исполняла с точностью швейцарских часов расписание по всем правилам.

Целых три дня!

И исполняла бы дальше, до самого бабушкиного приезда, если бы…

В первый же вечер отсутствия Ксении Петровны Катерина узнала, как именно будет проистекать «присмотр» за ней соседки.

Ровно в девять вечера – секунда в секунду – в дверь позвонила и сразу же открыла своим ключом Евгения Ивановна.

– Как у тебя дела? – спросила неизвестно у кого.

Ответ ее не интересовал, как и сама Катерина. Не глядя на подопечную, она прошествовала в квартиру.

И первым делом отправилась в комнату ребенка, проверила на предмет идеальной застеленности покрывало на кровати, заглянула под кровать, проведя пальцами по полу, проверила письменный стол, название книги, лежавшей на нем, номер страницы, на которой она была раскрыта, открыла и проверила шкаф, кивнула удовлетворенно и пошла инспектировать дальше.

Досмотр проходил по всем правилам обыска. Если бы Катька что-то знала о тюремно-исправительных заведениях, то заподозрила бы, что соседка профессиональная надзирательница, настолько дотошно та проводила проверку.

Обследованию не подверглась только бабушкина комната – туда Евгения Ивановна позволила себе заглянуть, удовлетворенно хмыкнула и осторожно прикрыла дверь. Девочка тут же поняла, что бабушку соседка боится не меньше, чем она сама. И не рискнет потревожить помещение даже мимолетной проверкой.

Зато кухня, ванная, туалет были обследованы на предмет выявления грязи, мусора, крошек на поверхностях и иного непотребства.

Ничего вышеперечисленного не выявившая проверка закончилась в прихожей прощанием с инспектирующей дамой.

– Молодец, все у тебя чисто и в порядке. Закрой за мной дверь на все замки, я постою, послушаю, как закрываешь, и ложись спать.

Посещения утвердились ритуалом и повторялись каждый вечер в течение месяца.

Каждое утро Катька встречалась с Евгенией Ивановной у подъезда, когда выходила на «прогулочные» два часа, соседские бабульки компанией уже сидели на скамейке – это в семь сорок пять-то утра! Девочка вышколенно здоровалась, они отвечали, на этом общение заканчивалось.

В те приснопамятные времена, все еще советские, но уже «перестроечные», центр Москвы, в котором они жили, хоть и считался престижным, но далеко не весь и не с таким ажиотажем, как нынче. Вот к такому «не весь» их дом и относился.

То есть дом-то сам по себе был старинный, в четыре этажа, с высокими потолками и внушительными метражами как комнат, так и кухонь-коридоров, но проживала в нем совершенно разношерстная по социальному статусу публика.

От академика в первом подъезде, семья которого занимала весь верхний этаж, то есть две квартиры, с подъезжающей за ним каждое утро черной «Волгой» и личным автомобилем «Жигули» в гараже. До слесаря завода «Серп и Молот» во втором подъезде, неизвестно какими судьбами поселившегося в центре, а также двух семей вечно дерущихся алкоголиков.

Ну, они тоже где-то и кем-то работали, ибо в те времена не работать не удавалось, но их основной статус определялся употреблением алкогольных напитков, их количеством и последствиями для окружающих производимого на организм действия.

А так как рыбак рыбака, то обе семьи обитали во втором, среднем, подъезде, к горю трезвых соседей.

В их, третьем, стояла тишь и благодать. По большей части оттого, что народ проживал мирный, работящий, но далеко не последнюю роль играло то, что все до оторопи боялись Ксению Петровну Александрову, некогда бывшую партийной начальницей, сохранившую и на заслуженном отдыхе связи и хватку в разговоре с чиновниками любого уровня. Перед ней даже участковый и милиция стояли навытяжку.

Так что заявление в виде угрозы, что она отправит внучку в интернат, при живых родителях, не лишенных родительских прав, отнюдь не было голословным, это Катька уяснила в первые полгода совместного проживания.

Впрочем, не только жильцы их подъезда, а весь дом трепетал перед ней, боясь до дрожи и уважая до спертости дыхания, и шли к ней на поклон с просьбами помочь в чиновничьих разборках, когда подпадали под таковые.

Товарищ Александрова выслушивала, придирчиво изучала документы и бралась помочь – «королевство» ей было маловато, а повоевать по привычке хотелось. Не всем и не всегда, правда, помогала, но, если бралась, выигрывала всегда, любые дела.

Единственное, с чем не удалось справиться, это выселение из дома потомственных алкоголиков. Вот не заладилось что-то в верхах, у тех обнаружились свои родственные связи в администрациях, и Ксении Петровне, как ни просили жильцы дома, пришлось отступиться.

Впрочем, ее это мало касалось, самой рядом с ними жить не приходилось.

Естественно и разумеется, что дети из этих семей стремительно шли по стопам родителей, являя собой самых отъявленных хулиганов в районе, в компании с отпрысками таких же родителей из соседних домов.

Вот на одного из них Катерина и наткнулась в подъезде, возвращаясь с вечерней «прогулки».

Она теперь стала уходить со двора не в девять вечера, а на полчаса раньше, чтобы успеть перед вечерней проверкой навести идеальный порядок. Специально с собой маленький будильничек брала, не забывая его заводить каждый день.

На площадке между третьим и ее, последним, четвертым, этажами возле батареи, свернувшись калачиком, лежал мальчишка. Рубашка на нем была порвана в нескольких местах и заляпана какими-то красными пятнами.

Катерина и не испугалась вовсе, присела возле него на корточки и потрясла за плечо.

– Ты чего? – спросила она.

Тот резко дернул плечом, сбрасывая ее руку, застонал сквозь зубы от сделанного движения и зло, грубо ответил:

– Не трогай меня! Отойди! – и тихо, самому себе, уговаривая, что ли: – Мне только отлежаться, отлежаться… у меня там нельзя, там отец найдет…

Не отошла и не отстала, быстро соображая, что сейчас, вот совсем скоро, Евгения Ивановна поднимется по лестнице, направляясь с проверкой в их квартиру, и наткнется на мальчишку. Конечно, прогонит его из подъезда, или милицию вызовет, или «детскую комнату милиции», о которой подробно, старательно и часто рассказывала бабушка.

Катерина снова тряхнула его за плечо.

– Нельзя тебе здесь лежать, прогонят!

– Мне бы в подвал… на свое место, – не поворачиваясь и не меняя позы, ответил он, – да не доберусь… там спускаться нужно. Сюда еле дополз, через черную дверь.

– Ты же смог почти на четвертый этаж подняться? – удивилась девочка непоследовательности размышлений.

– Наверх ползти легко. На первом и втором нельзя, там в глазок чуть что смотрят, на третьем эта «подписка» Евгения живет, на четвертый тоже нельзя, там стерва Александрова, но она вроде как уехала.

Столь длинная речь далась ему с трудом, это она поняла.

– Уехала, – подтвердила Катерина и даже кивнула головой, хоть он и не мог этого видеть. – Но Евгения каждый вечер проверяет квартиру, сейчас, совсем скоро пойдет! Вставай, надо уходить!

И затрясла его за плечо со всей силы.

– Да не тряси меня! – прикрикнул он – Не могу я встать! А в ментовку нельзя!

И втянул воздух с хрипом и сипением, как в порванный футбольный мяч.

– Что же нам делать? – спросила озадаченно Катька.

– Тебе ничего! Вали отсюда! Сам разберусь!

– Как, если встать не можешь? – уточнила любопытная девочка.

– Слушай, иди на хрен! Отстань!

Ни на какой такой загадочный «хрен» она не пошла, а приняла решение иного рода. Странное, непонятно как пробившееся через полную затюканность и безропотную подчиненность. Первое и самое главное решение в ее жизни, раз и навсегда изменившее всю эту самую жизнь, изменившее ее саму, раскрыв настоящую, спрятанную до поры под замком страхов Катерину Воронцову!

Откуда что взялось?!

– Ты сможешь еще по лестнице пройти? Всего пол-этажа? – спросила она.

Мальчик медленно, экономя силы и сдерживая боль, повернул голову и посмотрел на нее.

Катька аж пискнула, рассмотрев незнакомца – его так сильно избили, что на лице не было живого места, нет, может, оно и было, но все залила уже подсыхающая кровь, только яркие-преяркие голубые глаза зло смотрели в упор.

Глаза никогда не сдающегося щенка, волчонка. Этот не будет, как «Тотошка» из клетки, жалостливо-просяще смотреть на людей, этот вцепится зубами в руку врага на последнем дыхании, собрав запредельным усилием все силенки для мести!

– А ну, вали отсюда, писявка! – совсем по-взрослому громко гаркнул он.

Катя снова не испугалась, подвинулась ближе и стала просовывать ладошки ему под мышки, чтобы помочь двигаться.

– Давай скорей! – торопила она. – Скорей! Надо очень быстро!

Он рассматривал ее совершенно взрослым взглядом, как дикобраза какого-то, который по определению здесь не может быть, а вот поди ж ты, образовался незнамо как.

– Сдурела? Тебе ж влетит!

– Быстрее! – пыхтела девочка, тщетно стараясь его приподнять.

Будильничек, лежавший в кармане «прогулочного» серого, как безысходность, платьица, пребольно стукал по коленке, но она не обращала внимания, занятая самым важным в жизни делом.

Мальчик сдался под таким напором решительной незнакомки и прохрипел:

– Отодвинься.

Катька отскочила пулей. Тот перевернулся на другой бок, быстро-быстро задышал, закрыв глаза, полежал так пару секунд и встал на четвереньки.

– Отойди… – просипел придушенно.

Катька шагнула в сторону, освобождая дорогу.

И он пополз…

Она пару раз пыталась помочь, поднимаясь по лестнице рядом с раненым, но тот останавливал ее порывы фронтовой медсестрички:

– Не надо…

Смог добраться до площадки четвертого этажа и упал.

До двери ее квартиры оставалось всего три метра, но именно на них у мальчишки не осталось никаких сил.

И неожиданно у Катюшки стали так быстро и четко соображать мозги, как далеко не у каждого взрослого! Она метнулась к двери, отперла и распахнула настежь, подбежала назад к пареньку, подхватила его под мышки, попробовала тащить, но не смогла даже с места сдвинуть.

– Помогай! – прокричала приказ. – Я одна не втащу!

Он тихо стонал, совсем уж не открывая глаз, но крик услышал и стал отталкиваться от пола ногами. Девочка напрягла все свои маломощные силенки и подивилась, что им удалось довольно проворно переползти через порог.

Во всей квартире имелось только одно место, которое не подвергалось тщательному ежевечернему досмотру.

Запрет из запретов! «Не входи – убьет!»

Крамольнее придумать ничего уже невозможно – покушение на жизнь вождя, бунт на корабле, революция среди аборигенов!

Тем же порядком – она тащит, он отталкивается ногами – ребята быстро добрались до места, намеченного Катериной, а именно: бабушкиной кровати.

Бунтарка, перевернув мальчика на спину, затолкала его под кровать и строго-настрого предупредила:

– Лежи тихо! Сейчас Евгения придет с проверкой!

– Мне только отлежаться… – прошептал тот еле-еле.

Но она уже не слушала – поскакала быстрой белочкой убирать следы варварского вторжения. Перво-наперво надо смыть все на лестнице!

Возле батареи, где он лежал, остались кровавые лужицы, от которых протянулся след до самой квартиры – не ручьи-реки, но отчетливо заметные дорожки. Девочка по-деловому достала будильничек и посмотрела на циферблат – без семнадцати минут девять!

На все про все у нее семнадцать минут! Нет, сообразила она, – пятнадцать! Две минуты Евгения Ивановна потратит на подъем по лестнице! Так! Даже если сейчас все смыть, останутся мокрые отпечатки до самой квартиры, высохнуть не успеет!

Тогда надо вымыть кровавые дорожки только на площадке этажа, здесь и следа-то совсем чуть-чуть, значит, мочить сильно не придется!

Подставив тряпку под струю воды в ванной, она рассуждала вслух:

– А что там, на лестнице, я не знаю! Я хорошая девочка, дома сижу, книжку читаю, а что там, на лестнице, не знаю!

Вытерла еле заметные следы от верхней ступеньки до двери, присмотрелась: ничего не видно и сохнет быстро. Теперь навести полный порядок в квартире!

Здесь быстро управилась – во всех подотчетных ей помещениях чистота и порядок присутствовали изначально, а от входной двери и до самой бабушкиной кровати справилась моментально!

Подняв длинное, до самого пола, покрывало с висюшками по краям, проверила мальчика. Он лежал на боку, спиной к ней, как его перекатила, и часто, но тихо дышал.

– Подожди немного, я скоро, – пообещала девочка. – Ты только тихо совсем лежи!

Катюшка, находясь в новом для себя, незнакомом состоянии – быстро думать все-все важное и действовать – сообразила перевернуть странички в книжке, которая лежала на письменном столе в ее комнате, эта Евгения Ивановна заметит, на какой странице она остановилась! На улице-то Катерина другую книжку читала, разрешенную к выносу из квартиры, не то, что эта!

Сегодняшняя вечерняя поверка отличалась небольшим разнообразием от предыдущих в том, что Евгения Ивановна, открыв дверь своим ключом, сразу спросила:

– Что это за кровь на лестнице?

– Я не знаю, – спокойно и предельно честно ответила девочка.

– А ты, когда по лестнице поднималась, следы видела?

– Нет, ничего не было, – тем же тоном отрапортовал ребенок.

– Странно, – рассуждала соседка. – Что это? Может, собака какая бездомная приблудилась? И, главное, до площадки след есть – и все!

– Я не знаю, – повторила Катенька.

– Ну, конечно! – смягчила тон Евгения Ивановна, обратив взор на ребенка. – Откуда тебе знать, ты небось читала как обычно?

Та утвердительно кивнула – «небось»!

– А если бы что-то случилось или ты бы услышала что непонятное, сразу бы мне сказала, – выдала проверяющая.

– Конечно, – подтвердила готовность к сотрудничеству подопечная.

– Ладно, разберусь! Опрошу всех соседей! Не хватало, чтобы у нас собаки всякие драные в подъезде прятались! Ну, идем, деточка, посмотрим, как у тебя тут дела?

Дела у деточки оказались в полном казарменном порядке, соседка осталась удовлетворена проведенной проверкой. У Катюшки сильно-сильно стучало от страха сердечко, и она все переживала, как там мальчик, но ходила по пятам за Евгенией Ивановной и напоминала себе, что надо очень стараться выглядеть как обычно – то есть никак, серо.

Именно сейчас происходил первый в ее жизни реальный урок бытового лицедейства и появилась первая страшная тайна. Небольшие, маленькие, у Катеньки имелись, а вот большая…

Эта черствая, ограниченная, пресмыкающаяся перед Ксенией Петровной женщина ни разу за весь месяц не спросила у девятилетнего ребенка, предоставленного самому себе, ела ли она сегодня и что, хватает ли у нее денег, как себя чувствует, не болит ли что, да, в конце концов, – не боится ли оставаться одна! С удовольствием и наслаждением исполняя роль требовательной надзирательницы, предложенной старшей и уважаемой до благоговения и бздения подругой, во всем стараясь подражать ей!

Разве могла она заметить испуг маленькой девочки, ее напряженность или что-то указывающее на непорядок у «личного состава» вверенного ей подразделения?

И не заметила!

И не замечала ни черта еще много дней!

Закрыв дверь на все замки за Евгенией Ивановной, Катерина не побежала стремглав к мальчику, а стояла и размышляла.

Ему нужна помощь. Медицинская, и срочно!

Вызвать «Скорую» по телефону, по-взрослому, не могла, не потому, что не умела – умела, и еще как! – это проходило отдельным бабушкиным уроком: вызов экстренных служб в случае необходимости и при первых признаках непорядка! Но имевший место в данный момент непорядок – особый случай. Вызови она ему врачей – можно вот прямо сейчас, без лишних вопросов начинать собирать чемодан и – «здравствуй, интернат!», а мальчику – милиция, или что там еще для неблагополучных подростков!

Значит, на помощь взрослых рассчитывать не приходится. Но она об этом знала, когда принимала решение спрятать его у себя.

Таблетки, бинты, вата, йод, зеленка, перекись водорода – все имелось в доме на случай травм, но стояло на таком суперстрогом учете у Ксении Петровны, что пользование чем-то из препаратов будет замечено обязательно, и потребуется отчет. То же касалось и продуктов питания, и денег, оставленных на них, – отчет о любом перерасходе!

То, что никуда не отпустит этого мальчика, пока тот полностью не поправится, девочка решила, как взрослая, с самого начала, и то, что его надо чем-то кормить и лечить за это время, – тоже. Имеющиеся в доме крупы, макаронные изделия, мука, чай-сахар – все состояло на том же учете.

Но был у нее маленький секретик!

Каждый день бабушка давала деньги в школу на полдник, одну и ту же сумму: на стакан кефира или сока, булку или пирожок. Катерина не всегда полдничала, когда все места за столиками в буфете были заняты детьми – не ходила. И скопила капиталец тайный, который прятала – додумалась же! – в углубление под подоконником в своей комнате, случайно обнаруженное во время недозволенного занятия – глядения в окошко.

Она отмерит все до капельки, потраченные на лечение медикаменты запишет в выдернутый из тетрадки листочек, а завтра пойдет в аптеку и купит, что надо! А еще хлеба, молока и яиц, если хватит денежек.

И пойдет в другой магазин, где ее не знают и где не встретятся знакомые соседские бабульки.

Год, прожитый в постоянной муштре и требованиях к исполнению, не прошел даром!

Ксения Петровна в лице внучки заполучила аудиторию для лекционно-назидательной передачи житейского опыта, свода собственных законов и видения жизни. Она вдалбливала в одного безропотного слушателя правила планового ведения хозяйства каждый день: во время совместной уборки помещений, готовки еды, приборки в кухне, стирки, глажки белья, мытья посуды. Вещала со своей лекторской трибуны безапелляционно, монотонно-поучительно, переходя к практическим занятиям.

Что и пригодилось сейчас!

Катя сняла со своей солдатской коечки покрывало, одеяло, принесла в бабушкину комнату. Поставив стул к окну, задернула плотные шторы на окнах, старательно проверив, не осталось ли предательской щелочки – свет не должен проникать наружу, у нее по расписанию сон! И все соседские партизанки об этом знают и донесут куда надо о непорядке!

Спрыгнув с высокого стула, убрала его на место, в кромешной темноте переставила ночник с тумбочки на пол возле кровати и только тогда включила.

Но это еще не все. Сообразительное дитя принесло из кухни, с нижней полки кухонного буфета, большой кусок полиэтилена, которым прикрывали мебель во время обметания потолков от пыли два раза в год.

Она старательно расстелила покрывало, на него одеяло, накрыла сверху полиэтиленом и только тогда, откинув свисающее до пола покрывало, подлезла под кровать.

Мальчик все так и лежал, не поменяв позы, и не дышал совсем, как почудилось ей.

Катька струхнула!

– Эй! – девочка толкнула его кулачком в плечо.

– Это соседка приходила? – отозвался он вопросом.

– Да, уже ушла, – успокоила Катька. – Переползай сюда.

Тот повиновался и кое-как переполз из-под кровати на расстеленный полиэтилен.

– Тебя надо осмотреть, но сначала помыть, – распорядилась Катерина с неизвестно откуда взявшейся уверенностью в себе и в своих решениях.

– В больницу играть будешь? – усмехнулся пацан разбитыми губами.

– Играть не буду! – твердо пообещала она. – Сейчас принесу таз с водой и губку. А ты раздевайся!

– Ух ты! – слабо выказал удивление мальчишка. – Командуешь? Сам до ванной дойду.

– Ты же еле ползаешь! – всплеснула командирша ручками, по-старушечьи.

– Отлежался немного, пока у тебя тут Евгения шарилась.

И медленно, передыхая, кое-как доплелся до ванной комнаты, даже вытолкал ее за дверь, не разрешая помогать, и умудрился помыться под душем. Одеваться в рваную и всю в крови одежду не стал, остался в одних трусах, самостоятельно сходил в туалет, но на этом последние силы кончились – свалился на пороге комнаты как тряпичная безвольная кукла.

Спасительница присела рядом, гладила его ладошкой по спине и плакала от бессилия. Ничего, отлежался, отдышался и дополз до «больничной» половой койки.

– Тебя как зовут? – спросила она.

– Тимофей, – представился пацан, не открывая глаз. – А ты Катька, внучка бабки Александровой, я знаю.

– Не Катька. Катерина, – возразила та.

– Это одно и то же.

– Нет, не одно, – очень твердо и уверенно еще раз возразила она.

– Значит, будешь Катериной, – согласился мальчик.

И это были его последние вразумительные слова в ту ночь.

Самую страшную ночь в жизни девятилетней Катерины Воронцовой.

Он был очень сильно, зверски избит. Синяки различной интенсивности и глубины покрывали весь его торс, ноги, но больше всего пострадали лицо и голова. Рассечены обе брови, разбит и, скорее всего, переломан нос, разбиты все губы, на затылке в нескольких местах рваные раны. Катюшка старательно и осторожно обработала все сначала перекисью водорода, затем, не жалея, йодом, забинтовала разбитый в кровь локоть правой руки. И как-то умудрилась затолкать в него, потерявшего сознание, две таблетки аспирина и анальгина.

Он метался всю ночь, стонал, дрался с кем-то во сне, кричал, а она закрывала его рот ладошкой, чтобы не услышали соседи. Порой впадал в забытье, порой начинал бредить непонятными, незнакомыми ей словами.

Девочка не отходила всю ночь, поила крепким чаем, когда мальчик приходил в себя, отдав свой многодневный рассчитанный паек заварки. Засыпала, проваливаясь в сон, когда он затихал, просыпалась, когда начинал метаться, и плакала от бессилия, оттого, что не знает, как помочь, вылечить, и что делать.

Лишь под самое утро пострадавший успокоился и заснул не тревожным обморочным сном. Катюшка осталась с ним, укрыла его и себя запасным покрывальцем из шкафа, поставила рядом будильник – распорядок надо соблюдать – подъем в семь утра! И провалилась в сон-омут.

Когда заорал будильник, открыла глаза и увидела Тимофея: тот лежал на спине, повернув голову, и внимательно ее рассматривал.

– Ты похожа на кошку, – изрек потерпевший.

– И вовсе не похожа! – обиделась девочка.

– Похожа, похожа! Волосы рыжие, а глаза зеленущие. Такого цвета глаза только у кошек и бывают, да и то у редких. Только худая очень. Такая худая, рыжая кошка.

– Ну и пусть! – перестала обижаться Катька.

А зачем? Он совсем не обидно говорит.

– Почему с бабкой живешь? Родители померли, что ли?

– Нет, – она не стала развивать тему подробностями и поднялась с импровизированного ложа.

За время сна полиэтилен прилип к телу и теперь, издавая малоприятные звуки, неохотно отлипал от ручек-ножек.

– Надо идти умываться и завтракать. Завтрак в семь тридцать.

– Что, прямо так точно, в семь тридцать? – удивился он.

– Да.

– Зачем?

– Таков распорядок дня, – заученной фразой пояснила девочка.

– И тебе нравится так? По часам?

– Не знаю, – призадумалась вероотступница от святынь. – Так надо. И все.

– А… – понял Тимофей. – Бабка заставляет.

– Не заставляет. Просто сказала, что так надо.

– На фига тебе сейчас все по часам делать, если никто не проверяет?

Катерина призадумалась совсем уж всерьез над загадочным, но смутно понятным «на фига». Бунт в душе ребенка крепчал обоснованностью доводов и подозрением о возможности другого устройства жизни. Вот что случится, если позавтракает, скажем, не в семь тридцать, а в семь сорок пять? В это время она обязана выйти из дома для двухчасовой прогулки – сидения на скамейке и чтения книжки.

А если не выходить?..

На сем свободолюбивые вредные порывы Катерины притормозились.

– Нам надо быть очень, очень осторожными, – рассудительно пояснила Тимофею. – Все бабушки во дворе привыкли, что я живу по расписанию, значит, меня должны видеть во дворе вовремя. И еще у меня программа по чтению и музеям, не могу пропустить, еще бабушке отчитываться. Понимаешь?

– Я сегодня уйду, – сказал он, подумал и уточнил, – вечером. Сейчас не смогу. Отлежаться пару дней надо. Доберусь до своего места в подвале, там и отлежусь.

– Нет, – твердо, по-взрослому, возразила девочка. – Ни в какой подвал ты не пойдешь! Тебе лежать надо, за тобой уход нужен, горячую еду надо кушать, в туалет ходить и мыться. Здесь останешься! Справимся!

– Ладно. Тогда завтра уйду, – согласился на небольшую отсрочку.

– Кто тебя так побил?

– Как кто? – удивился необычайно Тимофей. – Отец, конечно! Кто ж еще? Пацаны, что ли, с другого района? Так пусть попробуют – зубов не соберут, сопливы!

– Как отец?! – ахнула Катька, никогда не сталкивавшаяся с такого рода жестокостью.

– Да сам виноват! – вздохнул пацан. – Нельзя ему под руку попадаться, когда он градус перебрал! Не успел свалить, мать прятал, вот и…

Он пробыл у нее четыре дня.

Катерининых сэкономленных денежек хватило на скудные медикаменты, обезболивающий анальгин, на продукты, самые простые и дешевые. И на запретное всеми строжайшими запретами расточительство – мороженое!

Правда, одно на двоих.

Она старательно демонстрировала бдительным соседкам неукоснительное соблюдение распорядка дня, покупая конспиративно необходимое им с Тимофеем на обратной дороге из планового посещения музеев. Положенные на день страницы обязательной литературы читала мальчику вслух.

А еще они разговаривали!

Чудо из чудес!! Неведомое доселе девочке Кате!

Никто. Никогда. С ней. Не разговаривал.

Вот не знала, что можно кому-то рассказывать о себе и слушать, что он расскажет о себе, своей жизни, интересах, делах, не ведала, что вот просто так можно рассказать, что думаешь, о своих мыслях!

Формулировки такой не знала и не владела: «Я думаю…»

А он научил!

Он был старше на три года.

Он был старше на целую взрослую жизнь!

Он был старше на знание нескольких взрослых жизней!

Уходил через четыре дня по всем правилам конспирации для нелегалов: в момент выхода Катерины на вечерний моцион. Тимофей повернулся к ней перед дверью и очень серьезно сказал:

– Кошка, ты теперь мне сестра. Думай, как разобраться со своим расписанием так, чтобы мы могли видеться каждый день. Тебя надо очень многому научить, иначе пропадешь. Я теперь за тебя отвечаю.

Чему научить? Почему пропадет? Куда пропадет?

Этого Катерина тогда не понимала ни близко, ни рядом, ни отдаленно.

Он единственный называет ее «Кошка», единственный, кому она стала нужна по-настоящему, единственный, кто стал для нее семьей, единственный, кто спас ее и заставил стать настоящей Катериной Воронцовой!

«Он просто единственный во всей моей распоганой и странной жизни», – подумала Катерина Анатольевна Воронцова, наконец засыпая, умаявшись за день трудами праведными и докучливыми неприятностями.

– Софья, не пугай отца! – возроптал Кирилл Степанович на неожиданное заявление дочери. – Я пребываю в умиротворяющей уверенности, что мы прекрасно обходимся без подростковых выкрутасов и поведенческих ужасов переходного возраста!

– Это не выкрутас, а осмысленное решение, – деловито заявила та, откусывая с аппетитом от бутерброда.

– О как! – подивился отец. – Значит, ты как бы между прочим, за завтраком, заявляешь, что не хочешь ехать к матери, и утверждаешь, что это осмысленное решение?

– Ты меня неправильно понял. Я не сказала, что не хочу ехать к маме, я сказала, что сейчас не могу ехать.

– Главное своевременно, – «похвалил» отец. – Завтра у вас самолет, билеты и визы на руках. Чего бы не передумать!

– Пап, – перешла на серьезный тон нарушительница отцовского спокойствия. – Мне надо остаться, а билет как раз успеем сдать! Макс пусть летит, а я приеду через месяц. Объясняю: мама Гарика предложила ему и мне поработать три недели во французской булочной продавцами и официантами. Это кафе находится рядом с французским посольством и туда в основном приходят французы. Вот я и попрактикуюсь в языке, а заодно пора учиться зарабатывать.

– А это за каким лядом, позволь узнать? – выказал первые зачатки раздражения Кирилл.

– Ну не вечно же буду сидеть на твоей шее! – аргументировала девочка.

– Тебе пятнадцать лет, и ты не сирота казанская, и не единственная надежда больных родителей на денежное обеспечение, чтобы учиться зарабатывать в этом возрасте! Твоя основная задача – получать образование! – закипал понемногу возмущением любящий отец.

– Па! Ну пусть идет поработает, – вступился за сестру Максим. – Я вот, например, не хочу, меня твоя шея вполне устраивает. Гарик там уже работал прошлым летом, ему понравилось, у него, между прочим, тоже предки упакованные, и он там не ради денег парится, а как Сонька – «практикуется в языке». И потом, работать-то будут по четыре часа в день, подростки же.

Гарик – это одноклассник Макса и друг его и младшей брата на год Сони. Кирилл хорошо знал и его самого, и родителей, так что, в принципе, рекомендации его матери о хорошей работе Бойцова немного успокоили.

– А разрешение родителей для трудовой деятельности разве не требуется? – «проникновенно» поинтересовался он.

– Требуется! – радостно кивнула Соня. – Ты же мне его дашь? Ну, как мудрый отец и все такое.

«Мудрый отец» расхохотался, позабыв о необходимости воспитательного возмущения поведением не в меру самостоятельной дочери.

– Напор и лесть! Ты осваиваешь азы делового общения! – со смехом выговорил Кирилл.

– Папенька, – девочка изобразила «нежную незабудку» и послушную дочь. – Сие неизбежно, ты же гений бизнеса, невольно научишься!

– А вот грубая лесть – это уже перегиб, Софья Кирилловна, – попенял папенька «незабудке». – Излагай план летних мероприятий.

– Значит так, – рапортовала та, – завтра иду в поликлинику, прохожу необходимое обследование для санитарной книжки. Через неделю с твоим письменным невозражением по поводу моей работы и санитарной книжкой выхожу трудиться. Через месяц полечу к маме. Кстати, хотела с тобой об этом поговорить!

– О чем? – Кирилл посмотрел на часы.

Завтрак затягивался неожиданным заявлением, и время потихоньку поджимало.

– О том, что мы с Максом все каникулы проводим у мамы. Нам уже совсем не интересно торчать в Англии по два месяца, хотим и с тобой отдыхать!

– Я не отдыхаю, – машинально возразил отец, мысленно переключаясь на работу.

– Вот именно! – обменявшись с братом заговорщицкими взглядами, с нажимом произнесла она. – Мы, конечно, скучаем по маме и рады с ней встретиться, но хотим хоть раз съездить куда-нибудь с тобой! Скажем, зимой на горные лыжи на курорт какой-нибудь!

– Я не катаюсь на лыжах, Соня, ты же знаешь, – заставил себя вернуться в разговор с детьми Бойцов.

– Ну, не на лыжах! Вот сейчас лето, могли бы махнуть втроем на море.

– Дети, по-моему, вы больше всех в курсе, что летом у меня самая запарка.

– Тогда зимой, в Египет, да хоть куда к морю! Но вместе!

Он возражал весело, так, для проформы, воспитательной направленности.

Неожиданно почувствовал приятное, странное тепло в груди, окатившее мягкой волной от Сониных настойчивых уговоров.

Он ни разу, никогда не проводил с детьми отпуск. Да какой отпуск, мало-мальскую неделю отдыха вместе! Каждые каникулы, от самых маленьких, в недельный срок, до больших летних, дети, по обоюдному уговору с Лилей, проводили с ней. Сначала возил сам, передавая с рук на руки матери, а когда подросли, стали летать самостоятельно. И никто до поры не спорил с такой жизненной установкой.

А тут вдруг…

– Па, мы давно об этом думаем, – подхватил инициативу разговора Максим. – К маме, ясный перец, летать будем. Но то, что я сейчас на два месяца, последний раз!

– Ультиматум? – улыбнулся отец.

Брат с сестрицей переглянулись, и мальчик кивнул утвердительно.

– Ну, что-то типа. Нам там неинтересно. У мамы своя жизнь, Костя, конечно, классный мужик, но они в делах, заморочках, у них работа и разговоры только о ней. Они же не перестают трудиться, когда мы приезжаем. И Лена с Лариской нормальные девчонки, но старше нас, со своими понтами. Когда пересекаемся, все время пытаются нами руководить. А нам неинтересно. Мы с тобой хотим. И тебе, вот сто пудово, давным-давно пора научиться отдыхать, хоть иногда! И мы научим! Вместе классно будет, вот увидишь!

Дети всегда так действовали – долго обсуждали что-то, шушукались, а решив, приступали к моральному штурму отца. Начинала младшая, Соня, Макс поддакивал, они переглядывались, поддерживая друг друга, окончательный вердикт подводил сын, излагая полную версию совместно придуманных и принятых решений.

– Так, – перешел к начальственному тону Кирилл. – С аргументами согласен, где, как и когда можем отдохнуть вместе, обсудим потом. Соня, разрешение на работу дам, но только после того, как вместе съездим в эту булочную и я лично поговорю с администратором. Все! Я на работу!

И встав из-за стола, отец коротко поцеловал детей по очереди в макушки.

– Так вы не доели, – искренне расстроилась домработница.

– А вот скажи мне, Валентина, ты-то чего затихорилась? Слова не вставила и почему не проболталась раньше? Ты ж наверняка знала про Сонино: «в народ – работать»? – вкрадчиво-пугающе поинтересовался господин Бойцов.

– Кудась? – уточнила спрашиваемая.

– Куда! – хором поправили дети.

– В народ! – засмеялся Кирилл – Ну, во французский народ! Работать!

– Так Соня сказала, что наваляет, если проболтаюсь! – отрапортовала женщина.

– Что-что?

И расхохотался вовсю, до слез.

Валентина являла собой чудо природы, оду былинной русской богатырше – имела рост под метр девяносто, монументальное телосложение – широкая кость, сплошные мышцы и выдающийся, вызывающий трепетное уважение бюст впечатляющего размера. С такими «дарами» природы совершенно диссонировало кристальной воды простодушие, навевающее подозрение в идиотизме. Она патологически не умела хитрить, изворачиваться, говорить неправду, понимая все буквально, или просто умалчивать что-либо. Но Кирилл давно убедился, что внутренняя народная мудрость у нее врожденная, и, когда дело касалось чего-то серьезного, Валентина умела вовремя вмешаться, выслушать, промолчать до поры. А вот детские секреты сдавала враз, искренне не понимая: «А чо такого? Так от отца-то какие секреты!» Не действовали никакие страшные предупреждения и обещания последствий не менее «страшных».

Как в этот раз удержалась?

Ах да! Дочка обещала «навалять», еще наверняка страшные глаза делала.

Субтильную Соню, пятнадцати годов, росточком метр пятьдесят пять, Валентина в легкую могла проносить весь день на одной руке и не запариться. Посему заявка на применение физических действий имела гротескный характер, но понимавшая почти все буквально домработница к угрозе прислушалась.

– Она пошутила, – успокоил Кирилл.

– Та, я тоже так думаю, – призналась Валентина, с сомнением посмотрев на девочку Соню, изобразившую невинный взгляд.

Бойцов ехал на работу, думал о детях и улыбался.

Он обожал их, любил до щемящей, физически ощущаемой нежности. То, что они поставили сегодня ультиматум, явилось неожиданным и самым большим подарком и оттого невероятно значимым.

Они договорились с Лилей, когда та собралась замуж за Константина, что дети остаются с ним, с отцом, но все каникулы проводят у нее. Каждый раз, когда он отправлял детей к матери, улыбался, шутил, подбадривал их, а больше себя, стараясь придать легкость и непринужденность расставанию. Но чувствовал такую тоску, стискивающую сердце, и немного обиду, что они так легко и радостно торопятся улететь.

Несколько дней после расставания старался приезжать домой как можно позже и бродил по опустевшей, притихшей квартире из комнаты в комнату, как волк-одиночка, проживая всем существом чувство собственного одиночества, брошенности, пусть временной, но ненужности. Все эти восемь долгих лет, каждый раз одинаково мучаясь расставанием с детьми.

С Лилей они поженились очень рано.

Он окончил четвертый курс института, она – второй. Такая вот любовь накатила, ударив гормонами в голову, вызвав желание объявить официально государству, что они спят вместе, прекратив вечный судорожный поиск мест, где можно заняться любовью, перенеся данные упражнения в супружескую кровать.

Но на молодую семью сразу же свалились несчастья и испытания одно труднее другого, буквально через месяц после развеселой студенческой свадьбы. Если придерживаться точных формулировок, то свалился Кирилл, в прямом смысле, со строительных лесов, став испытанием для всех родных, особенно для молодой, восемнадцатилетней, жены Лили.

Год тяжелейшей реабилитации, параллельно с учебой, его дипломом и, чтобы мало не показалось, «нечаянная» беременность, рождение Максима.

Да. Не самым радужным образом началась семейная жизнь. И оба чувствовали, как что-то надломилось в них, с самого этого злосчастного падения надломилось!

Ну, еще бы! Когда вместо ожидаемого секса-секса-секса, радости-радости-радости, любви-любви-любви – больницы, безысходность, диагноз, как приговор, борьба за полноценную жизнь, безденежье, развал страны и будущего, грудной ребенок, как водится, в самый неподходящий момент, и – куда же без него! – извечный квартирный вопрос!

Наверное, надо уж очень сильно, по-настоящему, искренне любить, чтобы, пройдя через все это, только закалиться, стать ближе, роднее, опорой, поддержкой и самыми необходимыми друг другу.

Наверное, у них не было такого глубокого истинного чувства – ну, любили, хотели друг друга, и жизнь вместе прожить, и детей родить, но это было чувство не той силы и красоты, которое, закаляясь, становится глубже и прекраснее.

А-а-а! Да что там…

Вы много семей знаете, где есть такая любовь и поддержка при любых обстоятельствах? Ну, вот именно!

В стране творился полный амбец, но либо судьба смилостивилась, либо устала тюкать его по голове, так как Кириллу повезло, если, конечно, можно назвать везением точный расчет профессионала, неимоверный риск с туманной перспективой, больше склоняющийся к потере всего! Бог его знает, что это было, но он рискнул!

При полном государственно-хозяйственном беспределе, наступившем в стране в те годы, когда можно было купить что угодно и продать что угодно.

Бойцов закончил архитектурно-строительный институт, и не ради диплома для проформы и чтобы иметь высшее образование – это было призвание, то, что нравилось бесконечно, и то, что он по-настоящему умел делать.

А еще Бог одарил его интуицией особого рода – умением верно просчитывать перспективы и чувствованием момента.

Кирилл зарабатывал где мог – ночами бомбил на отцовской машине, днем работал прорабом, на грозящей в любой момент закрыться стройке. И каждый вечер, возвращаясь домой, подолгу стоял и рассматривал брошенный недострой жилого дома в их районе.

Стоял, смотрел, думал, считал.

Навел через все имеющиеся связи и знакомства справки о разорившемся подрядчике, о землеотводе, о принадлежности в данный момент замороженной стройки, обо всем, о чем можно только было узнать.

И снова считал. Прикидывал. Думал.

И решился.

Через родного дядьку, отцовского брата, работавшего тогда в одном из первых коммерческих банков на не последней должности, под совершенно мифический проект взял кредит, предварительно оформив и зарегистрировав собственную фирму.

Раздав все возможные и невозможные взятки, получил разрешение и лицензию на строительство и стал (чудеса, чудеса – небывальщина!) возможным только в те времена, благослови их Господи, владельцем – владельцем!! – присмотренного недостроя.

Рисковал ужасно!!

Причем при любом исходе аферы! Не сможет сдать дом и за кредит придется расплачиваться пожизненно, еще большой вопрос как и чем! Достроишь, сдашь госкомиссии, продашь квартиры – тут же налетят братки с требованием делиться!

Куда ни кинь в этой стране, всегда попадешь безошибочно в то самое!..

Помог точно рассчитанный риск, «авось», вывозившее столетиями мужиков нашего государства, каторжный труд без сна и отдыха и приобретенные связи – как родни, так и его личные.

Найти и укомплектовать толковые бригады строителей, когда большая часть населения сидела без работы и денег, даже призрачной перспективы того и другого в обозримом будущем, особенно зная, где и кого искать, не составило труда.

Жесточайший запрет пить на стройке, еще более жестокий личный контроль соблюдения этого правила и того, чтобы не тащили ничего по углам и домам. Кого ловил – безжалостно изгонял! К нему на работу наниматься в очередь становились, Москва слухами полнилась. А то, что платит ежемесячно, «прошелестело» среди строителей до самых до окраин – было из кого выбирать!

Наезды чиновников и братвы, бесконечные «разборки», шантажи, ультимативные предложения взять «в партнеры», в долю, «подвинуться», отдать за хорошие деньги, полный дефицит стройматериалов, поиск клиентов и покупателей на готовые площади, и так далее, так далее, так далее…

Стояла, блин, развалина, никому на хрен не нужна была, стоило одному толковому мужику делом заняться, из говна поднимать, так поналетело – делись!

Мать вашу, ну что за страна?! А-ах!!

Выжил, выстоял! И построил!!

Он не помнил, как прожил те восемь месяцев – не ел, не спал практически, не жил вообще – строил, строил, строил, не останавливая процесса ни на час, ни днем, ни ночью. Похудел на пятнадцать килограмм, ничего не видел, не знал, не понимал вокруг, кроме стройки, хронически сорвал горло от крика и матюгов. Спасли только ежедневные обязательные тренировки, а так бы сдох, точно! Или надорвался.

Как он, двадцатичетырехлетний пацан, мог во все это влезть, убедить чиновников, родственников, друзей, что справится?! Да так убедить, чтобы не просто поверили, а и кредит дали, и взаймы, и документы подписали!

Что в нем было такое, что его безропотно слушались бывалые мужики – строители, прорабы, начальники участков, тонны цемента сожравшие на коммунистических стройках, знавшие все лазейки, все ходы-выходы, все «святые» откаты?!

Не просто слушались, а исполняли неукоснительно приказы, уважительно называя «Степаныч», и верили его словам: «Если эту поднимем, то дальше попрем вместе, обещаю!»

В двадцать один год, приняв первое выстраданное мужское решение на больничной койке, сцепив зубы, Бойцов поспорил со смертью и самой жизнью, с диагнозом пожизненной инвалидности, в одночасье превратившись из романтического юноши в сурового волевого мужика.

Ну, это другая история…

А тогда…

Они жили двумя семьями с родителями Кирилла в двушке-распашонке на Пролетарской. Как пролетели три месяца жизни его сына Максимки, отец не знал и не помнил. В тот период единственным ярким, запечатлевшимся в памяти на всю жизнь воспоминанием, не касающимся строительства, было то, как он встречал жену из роддома и взял на руки кулек с младенцем.

Маленький человечек не заплакал, не зашебуршался в своем кульке от незнакомых рук, а посмотрел серьезным взглядом, сдвинув невидимые бровки. А Бойцова затопила небывалая волна теплоты, нежности и осознания: «Мой сын!»

Вот ведь только-только это случилось, и он держал Максимку первый раз на руках, а уже три месяца прошло!

Все мимо!

А через неделю-другую после важной даты, три месяца сыну, Лиля достучалась до его сознания и, рыдая, сообщила, что снова беременна!

«Откуда?» – подумалось Кириллу влет. Он даже не помнил, что занимался с нею любовью! Нет, факт сам по себе, что занимался – помнил! А как, когда и что чувствовал – нет!

Доработался.

– Рожай! – отреагировал он тогда тоном приказа. – Теперь все будет хорошо!

Что может быть хорошо в стране, которая, треснув, развалилась на ломти и жила в полной уверенности, что уже никогда ничего хорошего не будет, в отсутствии завтрашнего дня, в постоянном ожидании неприятностей любого уровня, вплоть до потери жизни, особливо тех, кто хоть пытался работать и что-то делать?

Он ведь тоже по лезвию ходил – могло произойти что угодно, любое дерьмо – от госчиновников, само собой, до рэкета.

Убить могли запросто! Так, между прочим. Да и семье его бизнес не улучшением здоровья и благосостояния грозил в те времена, а ровно наоборот!

Но Бойцов почему-то точно знал, чувствовал – теперь все будет хорошо!

Откуда?! Да, господь знает!

Жена рыдала, озвучивала все возможные ужасные перспективы, приводила обоснованные аргументы, призывала на помощь его родителей.

Какой ребенок?!

Но он повторил приказ:

– Лиля! Мы будем рожать! Никаких абортов! Все!

Она смирилась, не решившись тайно пойти против его воли, да и родители, повздыхав, вспомнив, что и России не было бы, если б бабы в войны да лихолетья рожать перестали, да и не такие мы уж старики – поможем!

Когда родилась Соня, Кирилл уже сдал дом, и пошли первые деньги от продаж. И какие! По тем-то временам!!

И кредит он о-очень удачно выплатил – половину! Банк, выдавший ему денежки, ликвидировали, дядька помог попасть в программу погашения и ликвидации. И с чиновниками Бойцов «плавно» разошелся, без потерь, помогли старые связи отца, который имел звание «почетного строителя», проработав начальником и участков, и самих строек по всей стране. И с «братками» полюбовно договорились о минимальной мзде, помог друг дворового детства, в те времена член, и не последний, в данном сообществе граждан, героически расстрелянный через два года в одной из разборок.

Наверное, большинство из тех, кто начинал в те времена и проходил все эти «прелести» дикого зарождающегося бизнеса, скажут: по-вез-ло!

Скорее всего, да, повезло, но у него не было ни сил, ни времени на осмысление и даже на банальное: «Спасибо, Господи!»

И – поехало дальше!

Теперь вложился в два объекта – риск, опять-таки офигенный, в двойном тарифе! Какое строительство, когда все разрушают – жизнь, страну, людей, здания, производства?!

Но знал, чувствовал чем-то потусторонним, идущим дальше за интуицией – пройдет пара-тройка лет, и строительство попрет, как тесто из кастрюли – только успевай!

Ну, прошли не пара-тройка, а чуть поболе лет, но строительный-то бум вот он тебе, прогноз-то был верным!

Как прошли следующие полтора года, Кирилл не помнил, двадцать четыре часа в сутки проводя на своих объектах, на пределе физических, моральных сил, днюя и ночуя, в буквальном смысле, на площадках. Оказалось, и дети подросли и вовсю топают ножками, а Максимка и того хлеще – болтает без умолку! А он их и не видел вообще: уходил – они еще спали, приходил – уже спали.

А изменить ничего не мог и не хотел: ни остановить процесс, ни бросить, ни выключиться хоть на час!

Тогда он и потерял Лилю, не в прямом смысле – ушла и не вернулась – потерял!

И неведомо, какая должна быть жена, чтобы сносить и спокойно, не ропща, принимать полное игнорирование себя, детей, семьи, да просто постоянное отсутствие мужа. Декабристка, разве! А может, именно такая и должна быть, чтобы все понять, принять, простить, поддерживая своим пониманием?

Не ему судить.

С детьми помогали родители Кирилла, те с Лилей вообще очень дружно жили, любили друг друга, уважали, из семьи выпадал только он. Но и работал только один Бойцов, на всю большую семью.

Постепенно деньги в доме его стараниями стали прибывать и прибывать. Уровень жизни рос, не вот тебе в один момент, но ощутимо споро. Он купил большую квартиру в «сталинке», в хорошем районе, куда и перевез все семейство, после перепланировки и евроремонта. В этой квартире они прожили около пяти лет – родители, Лиля, дети, и Кирилл, как приходящий гость, в перерывах между работой.

Мужчина понятия не имел, что и как происходило в семье, какие бытовые вопросы и житейские проблемы они решали без него и как уживались, чему радовались и печалились. Все пожрала работа на износ. На пределе всех его сил.

Однажды Лиля ошарашила вопросом:

– У тебя кто-то есть? – без намека на любопытство или обиду, лишь уточняя факт.

– В каком смысле? – не понял он, отрываясь от документов, которые просматривал перед работой за завтраком.

– В смысле женщина, – пояснила жена. – У тебя есть любовница?

– Зачем? Откуда? – совершенно не попадая в тему, обалдел Кирилл. – Какая женщина?

– Ну, знаешь, когда муж не спит с женой больше трех месяцев, притом что с потенцией у него все в порядке, возникает естественный вопрос про любовницу.

Все это сказала ровным, практически равнодушным тоном.

– Да ты что? – обалдел совсем от такой информации. – Больше трех месяцев?

– Да уж, Бойцов, это клиника, – поставила диагноз Лиля. – У меня возникло устойчивое ощущение, что ты окончательно сдвинулся со своей работой. Хоть помнишь, как зовут твоих детей, сколько им лет? А то, что у тебя жена есть, помнишь?

– Прости, Лиль, – искренне повинился он. – Сдвинулся, конечно, но сейчас очень сложный момент, у меня многое решается.

– Ты уже больше трех лет в своем бизнесе, и каждый день этих трех лет у тебя самый сложный момент.

– Но это на самом деле так! – ринулся объяснять Кирилл. – Еще полгода, и смогу вздохнуть посвободней. Я сейчас занимаюсь подбором кадров, найму грамотных помощников, разгружу себя, смогу семье внимание и время уделять. Съездим куда-нибудь вместе. Потерпи.

– Я-то потерплю, но дети скоро забудут, как выглядишь и как тебя зовут, – тем же ровным, не окрашенным эмоциями тоном пояснила жена.

– Лиля! – не то попросил, не то предупредил Кирилл.

– А ты не думаешь, что я могу завести любовника, раз уж ты со мной не спишь? – оживила интонацией голос она.

– Лиля! – на сей раз явно предупреждающе прорычал он.

– Подумай, Бойцов. Я молодая, вполне здоровая и интересная женщина. А спать регулярно с мужчиной, это, должна тебе сообщить, нор-маль-но!

Он просто ушел, ничего не ответив, сбегая от этого разговора. Куда, куда – туда!

Другого места действия в то время не имелось.

Но разговор запомнил, и выводы сделал, и в занятия любовью с женой вернулся, пусть и не так уж чтобы часто, но, по «рекомендации» супруги, регулярно. И, как ему показалось, что-то вроде нового этапа жизни началось, более спокойного, устоявшегося.

И слово сдержал, через полгода собрал вокруг себя достойный, грамотный коллектив, замов назначил, перераспределил обязанности и научился выкраивать время для семьи. А начал с дня рождения Максимки.

Три года человеку исполнялось!

Кирилл освободил ради такого торжества целый день. Сначала повез семью в детский развлекательный центр, в виде сюрприза, развеяв сомнения родителей и Лили, что в три и два года такие мероприятия проводить рановато. Детей мало интересовало, что там думают взрослые и в чем сомневаются, так что увлеченно играли со сверстниками, в основном дрались и отбирали игрушки – а чем не занятие?

Следующим номером в плановом мероприятии шел просмотр коротенького кукольного спектакля, во время которого утомленная предыдущими баталиями Сонька заснула у отца на руках, а Максимка хоть и подремывал, но стойко высидел представление до конца. Третьим пунктом шло фантастическое по содержанию, исполнению и вкусности мороженое в высоких вазочках.

А вечером, оставив перевозбужденных избытком новых впечатлений детей на попечение бабушки и дедушки, Кирилл повел Лилю в ресторан, который заранее присмотрел и где заказал столик, отметить событие. Даже два сразу – через неделю Софье исполнялось два годика. Но Бойцов сильно сомневался, что сможет выдернуть еще один свободный день из рабочего графика.

Задушевного разговора за ужином не получилось.

Жена радовалась сюрпризу, проведенному так замечательно дню и возможности выйти в люди, принарядившись в дорогое красивое платье, благодарила, говорила, как это прекрасно, делилась мечтами о том, чтобы как можно чаще проводить вот такие семейные дни, всем вместе, но…

Но была печальна, в глазах стояла грусть, супруга как отгородилась от него, закрылась, своими мыслями и переживаниями не делилась, откровенничать не собиралась.

Кирилл поймал себя на том, что, стараясь ее разговорить, сам предельно откровенно рассказывает о своих проблемах, о трудностях, с которыми сталкивается, и при этом словно извиняется, чувствует себя виноватым. И разозлился, почувствовав эту «виноватость».

Да с какого перепугу?!

Ну да, он катастрофически занят и на целых три года практически выпал из семьи, но не груши же околачивает, не водку с друганами пьет от безнадеги и не диван жопой пролеживает!

А строит свое дело, свою, очень хотелось бы, значимую, известную, серьезную фирму, с прицелом на перспективу войти в десятку самых крутых в стране! И делает это для семьи, для детей, а не только для себя!

Ну, ладно, ладно – для себя в первую очередь!! Да потому что это его жизнь, самоутверждение и реализация, это то, что он любит и по-настоящему умеет делать, потому что он – мужик, и должен побеждать!

Но ведь и для семьи!

А по-другому построить ни черта нельзя!!

Не получится без полной самоотдачи, без постоянного контроля, забывая обо всем на свете, в полруки, в полнакала – ни хрена не построишь! Потом – да! Когда построил, раскрутил, наладил – тогда да, можно немного отдышаться, передохнуть, пока во что-то новое не ухнул.

Можно это понять?! Ты же жена!

Вечер был испорчен, мысли такие жгли сознание, наполняя обидой, и почему-то хотелось напиться, чтобы не видеть ее печального, потускневшего взгляда и смирившегося с обстоятельствами выражения лица.

И еще тогда отчетливо понял, что они живут абсолютно разными жизнями, отдалившись друг от друга, как корабли в разных портах недружественных государств.

Кирилл весь внутри своего дела, в его трудностях, сложностях, проблемах, переживаниях, практически ежедневных рисках на грани фола и холодного пота, а она…

А где она?

В детях? В семье? В своих женских проблемах? Где?!

Лиля не работает, чем занимается весь день? Ну не только же детьми и хозяйскими делами? О чем думает?

Она никогда, ни разу за эти три с лишним года не спросила, как у него дела, какие проблемы, сложности-трудности. А ведь тоже дипломированный строитель, тот же институт заканчивала и вполне профессионально могла понять, подсказать что-то, услышать.

Но ведь и он не спросил ее!

И еще, как озарением окатило: она ведь совсем молодая девчонка, ей всего двадцать два, а у нее уже двое детей и сложный муж, который чувствует себя раза в два старше своего возраста! Ей, наверное, гулять хочется, с подругами тусить, на танцы ходить, по курортам ездить, а он про стройку и чиновничий беспредел!

Два разных мира, две вселенные, отдаленные в Галактике!

Надо попробовать это изменить!

И, вдогонку всем размышлениям, отстраненно спросил себя: а надо ли?

Кстати о птичках, чтобы что-то менять, требуется приложить определенные усилия и иметь столь же определенную заинтересованность…

Вопросы, так и оставшиеся без ответов, и слабые посылы к действию, так и не приведшие к каким бы то ни было решениям!

Через год Лиля в форме «вот вам факт!» поставила его в известность, что собирается идти учиться на ландшафтного дизайнера.

– Мне это очень интересно. И, мало ли, может, когда ты начнешь усадьбы богатым строить, мои знания пригодятся.

– Как учиться? А дети? – слабо сопротивлялся Кирилл, больше для проформы.

– С детьми будут родители, няньку наймем. Да и не весь же день буду на занятиях.

Собственно, что возразишь? Ну, хочешь – иди, если все решила.

Она училась, а он пережил дефолт, умудрившись выкрутиться, как уж между прутьями мелкой решетки. До сих пор не понимает, как удалось! И коллектив сохранить, и заморозить всего один – один! – объект на полгода!

Выстоял. Молодец.

И в гору попер по причине разорения некоторых более мелких конкурентов, освободивших место на соревновательной «площадке». Заодно «сливавших» объекты, подряды, площадки по бросовым ценам.

Лиля с блистательным дипломом закончила обучение. По случаю этого события и окончательного победного закрепления фирмы в реестре ведущих они всей семьей выехали первый раз на море, в отпуск.

Под ласковым солнышком, под плеск морского прибоя, позволив себе расслабиться первый раз за практически семь, а по большому счету все девять лет, Бойцов присмотрелся к своей семье, жене, детям и сделал неожиданные открытия, задумавшись о своей жизни вне работы.

Главных открытий имелось два: первое, дети его обожают, не отпуская от себя ни на минуту, и второе, они с Лилей стали откровенно чужими людьми, не понимающими да и не желающими понимать друг друга.

Опаньки!

И как же так случалось? Он припомнил свои давние размышления, после похода в ресторан на трехлетие Макса, – нет, ну там такой диагноз не стоял! Ну отстранились, ну не совсем понимали друг друга, но не так же глобально!

И что теперь со всей этой бодягой делать?!

Разводиться? Да с каких пирогов!

У них дети, и они вполне мирно существуют рядом – ни скандалов, ни выяснений отношений, ни выдвижений обоюдных претензий – живут каждый своей жизнью, безразличные друг к другу, спят в одной постели, иногда занимаются сексом, не всегда безразличным. Вон, на курорте, каждую ночь, порой с огоньком, но отстраненно, как чужие.

И понял, что так не хочет!

Внезапно обнаружилось, что хочется близкую, родную, понимающую женщину рядом. На тебе! Проснулся Емеля – семь лет спал, в делах по маковку, а тут смотри – бодрствовать решил, да еще вопросцы себе задавать о-очень «продуктивные», из серии «что с этим делать?» и – само собой! – «кто виноват?».

А никто! Дед Пихто и бабка с пистолетом!

Не бывает в семье правых и виноватых! И виноваты и правы оба! Каждый получает то, что позволяет с собой проделывать другому морально, психологически, физически.

Жертва – палач, всегда пара, наступающий – уступающий тоже.

Только у них с Лилей и баталий-то никаких не было, и претензий озвученных. Вот так-то!

И в кассу актуальным остается один вопрос: что с этим делать?

А жизнь сама все сделала, не особо интересуясь мнением участников и особливо его, вопрошающего, пробудившегося Емели.

Вернувшись в Москву с курортных берегов, где-то через недельку, Лиля сообщила, что давно задумала поехать в Англию на трехмесячные курсы по ландшафтному искусству. Это какие-то там уж курсы-прекурсы с дипломом международного образца и со всяческой пафосной шнягой в итоге.

Она давно мечтала именно об этой суперучебе и сдала специальные экзамены, но до последнего момента не знала, прошла или нет.

И вот случилось! Взяли! Сегодня сообщили, и она едет!

Кирилл не узрел поводов, почему бы ей не поехать, и оплатил супер-пуперские курсы, которые стоили, к сведению, как неплохой автомобиль, а вкупе с трехмесячным проживанием и арендой квартиры в столице ее величества, Великобритании, выходило как хороший.

Но хочешь – поезжай, дорогая!

Она хотела и через неделю улетела.

Вернулась, отучившись, радостная, помолодевшая, заново сверкала по-девичьи глазами, завалила семью подарками и восторженными рассказами.

Ну, может, может, подумалось Бойцову.

И он, заразившись этим ее восторгом, неожиданно, от такой зажигающей радости, полночи, почти как раньше, страстно занимался с женой любовью.

А проснулся утром, услышав, что она тихо плачет в подушку. Ему бы спросить, что с ней, но не спросил.

Почему?

Лиля стала часто летать то в Санкт-Петербург на какие-то семинары, то в Англию на какую-то практику, то в Прагу на мини-курсы, то… за каким-то чертом и ладаном, много, часто по Европам с остановкой в Питере и краткими визитами, между учебами и семинарами, в Москву.

В такой вот, на несколько дней, краткий визит в дом родной она дождалась его с работы поздно вечером, усадила напротив себя за кухонный стол и прямо сказала:

– Я встретила мужчину. Константина Верницкого. Это известный и признанный у нас и в Европе ландшафтный дизайнер и архитектор парков. Живет в Питере, но очень много времени проводит в Европе. Я хочу с ним жить. И он со мной хочет.

– Долго и счастливо, – предположил Кирилл.

– По возможности, да, – согласилась она с утверждением.

– Не как со мной.

– Да, не так.

– Ясно.

Что чувствовал? Обиду? Ревность? Злость?

Ни чер-та!!! Пустоту какую-то, ухающую заброшенным сквозным тоннелем!

Даже сейчас, спустя восемь лет, он помнил то ощущение, которое приходит, когда завершаешь какое-то большое дело, занимавшее много времени, сил, мыслей, порывов. Закончил, поставил точку и погружаешься в чувство пустоты, никчемности, незаполненности пространства, в котором вот только что происходили дела, бурлила мысль, решалось что-то – и все!

Пустота!

– Ясно, – повторил Кирилл.

И по укоренившейся привычке, ставшей второй натурой за столь долгое и успешное плавание в бизнесе, четко выстраивать и решать задачи перешел от лирики к делу:

– От меня что хочешь? Развод? Раздел имущества? Деньги?

– Развод. Дети. Раздел имущества мне не нужен. А вот деньги нужны. Хочу вложить их в дело Константина и стать его партнером.

– Семейный бизнес, – усмехнулся невесело Кирилл. – Где будете жить?

– У Кости большая квартира в Питере, но он там живет редко. В основном работает за границей. Сейчас с каждым годом заказов в России становится все больше, и мы чаще будем здесь бывать.

– Мы? То есть ты в данный момент большую часть времени собираешься жить в Европе? – словно проясняя пункты очередного договора, спрашивал Кирилл.

– Да. Но несколько месяцев поживем в Питере, пока все не уладим и не поженимся. Костя разведен давно, у него две дочки, подростки. Они полгода живут с матерью, полгода – с ним. Это тоже требуется уладить.

– Я понял. Развод – да, денег дам сколько нужно. Дети – нет!

– Кирилл! – вскинулась Лиля.

– А что? Предлагаешь потащить их сейчас с собой в Питер, «пока все не уладится», к незнакомому дяде, забрать от отца, бабушки-дедушки, из привычной обстановки, а потом и вовсе увезти хрен знает куда! Дети останутся со мной!

– Да ты их не видишь совсем! – атаковала она агрессивным обвинением. – Ты про них хоть что-то знаешь? В какой школе учатся? Кто их учителя? Как их здоровье? Ты помнишь, что Соня пошла в первый класс? Они тебе не нужны и неинтересны!!

– Последние полгода я вижу их чаще, чем ты, – спокойно возразил он. – И тебя от них отвлекала далеко не работа на благо семьи, а роман с другим мужчиной, как я понимаю.

– И работа тоже, – сникла Лиля, забыв про праведный гнев. – Кирилл, детям нужна мать в первую очередь. Тебе на самом деле они обуза, да и старики уже не в такой силе, чтобы ими заниматься. А когда встретишь женщину, зачем ей чужие дети?

– Ли-ля, – спокойно, твердо остановил Бойцов ее тираду. – Я не шантажирую тебя детьми, не предлагаю остаться со мной и сохранить семью ради них. В данный момент не важно, выйдешь за своего Константина или передумаешь, мы разведемся в ближайшее время. Но дети останутся со мной, с родным отцом, и никуда не поедут! Все! Это не обсуждается! Обещаю, что никогда не стану запрещать вам видеться при любой возможности, встречаться, общаться. Но жить будут со мной.

Неприятности – барышни неожиданные и никогда не одинокие, в гости заявляются исключительно коллективом сестер, семейным, так сказать, подрядом!

Развод оформил с максимальной скоростью. Сумма, которая понадобилась Лиле, оказалась далеко не скромной, но Кирилл, скрепя сердце, выдернул ее из дела, хотя видит бог, как нельзя было этого делать! Правда, поинтересовавшись, уверена ли бывшая супруга, что любовь Константина основана не на материальном интересе? Та вопрос проигнорировала, не вступая в дебаты.

Задокументировав передачу денег и отказ бывшей жены от иных денежно-недвижимых претензий посредством нотариуса и его печатей, Кирилл взялся помочь ей перебраться до городу Санкт-Петербургу, к новому семейному счастью, для чего потребовалось присутствие кандидата в мужья Константина Верницкого.

Странное дело, но Верницкий ему понравился. Спокойный, уверенный, очень европейский мужик, на двенадцать лет старше Лили, давно разведенный отец двоих дочерей-подростков, не очень-то с ним ладивших. Одним словом, со своими бирюльками в жизни. Но на бывшую супругу Бойцова смотрел с нежностью и любовью. К тому времени через свои каналы Кирилл навел подробные справки и о нем самом и о его бизнесе, и остался спокоен, что Лильку никто не собирается подставлять, судя по раскладу.

Ну, да и Бог им в помощь!

Не шебуршало у него внутри ничего в непроходящей зияющей пустоте, ничего похожего на ревность, скажем, или там позу какую обиженную попранной мужской первости и превосходства.

Не-а!

Словно не жену бывшую замуж да в дальние страны налаживал, а подругу какую, не самую близкую, отдавал другому.

Со слезами, рыданиями, стенаниями, распоследними уговорами отдать детей прощались в аэропорту, куда провожать отправились скопом – он, дети, его родители, Лилины родители.

Ну, вроде как договорились обо всем.

Дети стали плакать от входных дверей в здание аэропорта, обе пары родителей вторить мелкотне, шагов через десять по холлу, Кирилл посмотрел-посмотрел, разозлился, пожелал счастливого пути, сграбастал детей, родителей и увез домой.

Ночью у мамы случился сердечный приступ. Тяжелый. «Скорая» увезла в больницу.

Дети смотрели на отца перепуганными глазенками, по очереди периодически начиная плакать, не отпускали от себя ни на полшага, держась за штанины его брюк, и все спрашивали, когда вернется мама и куда увезли бабушку. И вроде умные не по годам, и все им объяснили, и Константин им понравился, а, поди ж ты, как испугались, так сразу совсем маленькими стали.

Вот черт бы все побрал!!

Никакая распрекрасная и давно любимая няня, никакие бабушка с дедушкой успокоить детей не могли. Им нужен был только отец. Они ложились с ним спать, вставали вместе, шли за Кириллом в туалет, стояли под дверью и ждали, тем же паровозом в ванную, вместе чистить зубы и умываться, в кухню завтракать. И так везде.

Когда он выходил за дверь квартиры, отправляясь на работу, в ту же секунду начинался дружный рев. Стиснув зубы, Бойцов уходил от этого плача, разрывая сердце.

Мама была плоха. Он поднял всех знакомых и незнакомых врачей, делая все, что только мог и сверх того. Отец от мамы не отходил, поселившись в больнице. Кирилл договорился, чтобы ему поставили кровать, а еду возили из кафе его хорошего знакомого. С детьми занимались Лилины родители и нянька. В школе у малышей начался полный обвал! Они не учились, не слушали учителей, на каждой перемене находили в коридоре друг друга, держались за руки так, что их приходилось растаскивать по классам. А дома стояли непрекращающиеся плачь и стенания, причем не только детские.

Лилины родители тоже стали не последними солистами этого «хоровода», но с определенной целью – уговорить Кирилла отдать детей матери.

А на работе имел место такой обвал!!

Помимо той зияющей бреши, что образовалась соответственно Лилиным денежным запросам, одна за другой случились две аварии на его объектах, да еще подвели поставщики! Бойцову приходилось крутиться похлеще, чем в начале своего дела.

Он нужен был везде и всем, и не двадцать четыре часа, а желательно тридцать и во всех местах одновременно.

Приползя как-то домой после полуночи, кое-как добравшись до кухни, пардон, хотя бы чаю испить, обнаружил там явно ожидавших его бывших тещу с тестем, завздыхавших при его появлении. Кирилл, как тот конь боевой, взбодрился, разозлясь необыкновенно, чувствуя, к чему вся эта сценическая постановка.

– Что-то еще случилось? – совсем не по-доброму поинтересовался мужчина.

– Нет, нет! – заспешила с успокоением теща.

Бывшая.

– Ничего больше не случилось. Звонил Степан, Леночке стало немного лучше. Лиля звонила, спрашивала, как дела, как дети. Но ты же просил ей ничего не говорить. А дети все так же плачут, к маме просятся.

И она подняла к глазам малюсенький кружевной платочек, утереть набежавшую слезу. Платочек явился для Кирилла отмашкой стартового флажка, последней каплей!

Все! Хватит! Дос-та-ло!!

И очень спокойным, хладнокровным тоном распорядился:

– Так, вы езжайте домой. Спасибо за помощь.

– Как же мы уедем, Кирюша, – возроптала теща. Бывшая. – А как же дети?

– Разберусь сам. Вам еще раз спасибо за помощь. Сейчас вызову такси.

– Кирилл, – присоединился к ропоту супруги тесть.

Бывший.

– Все! – отрезал тот.

Утром вызвал водителя Николая и пояснил новую вводную, а именно – отныне его обязанность отвозить детей в школу и забирать из нее. Сейчас они поедут в это учебное заведение все вместе, Кирилл представит его учителям, директору, охранникам и уборщице, бабе, какой ее там, скажем Любе, пояснит, что детей можно отдавать только ему, Кириллу, и Николаю. Крайний случай не рассматривается!

Поставив ребят перед собой в кухне после завтрака, он пояснил, как они будут жить дальше.

– Это дядя Коля, знакомьтесь, – представил водителя. – Теперь он будет вас отвозить в школу, забирать после уроков и привозить ко мне на работу. Поплакали, и хватит, договорились?

Они не самым решительным образом, предварительно переглянувшись, но все-таки дружно кивнули.

Он нужен был своим детям здесь и сейчас, постоянно, и это единственное самое важное в его жизни на данный момент, отсюда следовало и единственное решение – значит, будут вместе!

– Скажите, чем занимается ваш папа? – спросил он детей.

– Работает, – ответил Максим.

– Именно. А вы хотите, чтобы я все время был с вами.

– Да-а, – приготовилась заплакать от несправедливости жизни Сонечка. – А ты все это время, что мы хотим, работаешь!

– Я вижу только один выход: я буду работать, а вы будете рядом со мной.

– На работе твоей? – уточнил дотошный Макс.

– Помогать тебе работать? – забыла про шантаж слезами дочь.

– Помогать мне пока не надо, просто будете рядом. Так вас устроит?

Они повторно переглянулись, и Макс, на правах старшего брата, ответил за двоих:

– Устроит. А что мы там будем делать?

– То же, что дома после школы – делать домашнее задание, гулять, играть, смотреть телик, а если будем задерживаться по моим делам, то спать тоже там станем.

– Прямо та-а-ам? – восторгаясь перспективой, прошептала дочь.

– Прямо там, – пообещал отец. – И давайте договоримся, как взрослые люди, больше никаких слез, плачей и капризов!

Озноб пробил, когда он понял, на что решился, что затеял и на что уже подписался!

Дети, рядом, в офисе!!

Но Кирилл, по наивности и незнанию всех хронически занятых работой мужиков, и сотой доли последствий своего решения не представлял! Если бы представлял, наверное, обратился к психиатру по поводу неадекватности принимаемых решений, но уж коль подписался и детям обещал…

Первым делом ему необходим железный союзник и помощник в такой небывалой афере, и он надеялся, что им станет любимая секретарша, Светлана Олеговна, дама загадочная в плане конкретных точных цифр бальзаковского возраста. Которую он в особо тяжелых ситуациях, когда требовалась немедленная, не входящая в круг ее обязанностей и, как правило, всегда непростая в исполнении помощь, называл «Светочкой», переходя с официального «вы» на дружественное «ты».

Войдя в приемную, жестом пригласил ее в кабинет, заранее просительно протянув:

– Светочка-а…

– Охо-хо! – ответила та, вздохнув и тем самым обозначив ожидание любых возможных неприятностей.

Но таких преданная помощница и предположить не могла!

Он изложил задачу: освободить соседний кабинет и сделать из него детскую комнату со всем необходимым, пояснив причину небывалых перемен.

– Светочка, тебе видней, что надо! Ты же мать троих детей! Подключи барышень из бухгалтерии, менеджеров, если надо, порули ими, на добровольных началах, мне бы не хотелось, чтобы в ущерб основной работе, но как получится. Заказывай любые машины из парка, строителей, ну все в твоей власти! Обедают дети в школе, значит, здесь будут ужинать и что-то перекусывать, может, завтракать. Няню никто не отменял, следить за их распорядком дня, гулять с ними, слава богу, парк рядом, это все она.

– А вы на минутку представляете, что такое дети рядом на рабочем месте? – поинтересовалась на всякий случай Светлана Олеговна.

Он не на минутку, а вообще никак не представлял, что такое дети рядом.

На рабочем месте.

Все время!

Представил со всей очевидностью последствий, когда сей факт свершился.

Полный бедлам! Хаос! И разрушение!

Первое время они каждые десять минут, обходя невероятным образом все заградительные препятствия, выстраиваемые секретаршей, проникали в его кабинет, проверить, здесь ли отец, никуда ли не делся.

Им были глубоко неинтересны такие детали, как совещание, переговоры и деловая занятость работающего папаши, полная оторопь и непонимание, что происходит, у господ совещающихся или переговаривающихся.

С первыми Кирилл легко справлялся, так как являлся единовластным хозяином фирмы, а они, соответственно, его подчиненными, а вот со вторыми приходилось как-то выкручиваться, объясняя поведение и присутствие неугомонных чад на рабочем месте.

Но скоро, при помощи терпеливой Светланы Олеговны, няни, нанятой еще Лилей несколько лет назад, женщины мудрой и уравновешенной, а также практически всего женского коллектива, дети успокоились, обрели уверенность, что отец всегда рядом. И, самое главное, теперь знали, что такое «важное совещание», «серьезные переговоры» и «папа на объекте».

Их расписание и быт постепенно устаканились, не пугая всех троих и тогда, когда приходилось засиживаться допоздна и они оставались спать прямо там: дети в своих кроватях, на обязательном присутствии которых настояла дальновидная Светлана Олеговна, он – у себя в кабинете на диване.

Вообще-то было трудно всем.

И ему, и детям, и Светлане Олеговне, и няне, и водителю Коле, и всему коллективу в целом. Так прожили целый учебный детский год.

Мама поправилась, и Кирилл отправил их с отцом в санаторий. Дела фирмы выровнялись, и он шагнул вперед, очередной раз рискнув. А летом сам отвез детей к Лиле с Константином в Прагу, где они работали над каким-то садом-парком, предварительно обезопасив себя какими только можно документами, заявлениями от бывшей жены, бумагами на случай, если мать вдруг решит задержать детей у себя. Она, может, и обиделась, но уверила, что понимает.

Отвез. Посмотрел обстановку, людей, условия, в которых детям придется жить три месяца. В общем и целом остался доволен.

Вернулся в Москву… И затосковал!

И не он один. У Бойцова создалось впечатление, что в конторе воцарился траур – весь женский состав фирмы, во главе со Светланой Олеговной, грустил, не скрывая тоски по детям. Приняв в виде исключения в свои ряды водителя Николая, вздыхавшего то и дело.

Но уж когда вернулись…

Кирилл искренне боялся, что дети лопнут или получат заворот кишок от того количества вкусностей и сладостей, которыми кинулись закармливать их женщины. И совсем опупеют от лившихся как дождь на них слез умиления и бесконечных поцелуйчиков. Но те с удовольствием купались в свалившейся на них любви женского состава офиса, ели, как хомяки, за две щеки, словно мать не кормила все это время.

И вроде отпала необходимость находиться в непосредственной близости от отца, они повзрослели на год – девять и восемь лет, и рассудительны стали не по годам, и пребывали в полной уверенности отцовской вечной любви и необходимости в них. Да и он, справившись с форс-мажором в делах, имел возможность возвращаться домой вполне по-семейному, в восемь-девять часов вечера, но уж коль дети рядом, что ж не поработать лишний часик в офисе.

И еще один учебный год так прожили – на работе под неусыпным вниманием его коллектива. Кирилл решил оставить родителей жить в нынешней их общей квартире, а себе и детям взять новую, и то по случаю поступившего весьма удачного по деньгам предложения от владельца такой же фирмы, как у него, бывшего конкурента, а теперь, проще говоря, из одной обоймы. А что делить? Если «пострел» везде успел – значит, увел из-под носа конкурентов жирный подряд, не успел – извини! Так и работали. Как все.

Да, еще Бойцов обнаружил интересный факт, открыв для себя, что стал объектом жгучего интереса женщин. А поняв это, весьма удивился: с чего бы? Но Светлана Олеговна очень доходчиво и подробно растолковала, что происходит в его жизни:

– И чему удивляться, Кирилл Степанович? Вы теперь пополнили ряды холостяков. Свободный, молодой, здоровый, интересный мужчина и, самое привлекательное, – богатый! Да за таких любого возраста женщины нынче дерутся, борются и завоевывают всеми способами и без правил. А тут полный набор, я бы сказала, перебор достоинств! А дети еще один плюс: самим рожать не надо, сохраняя фигуру при богатом-то муже. И великолепный повод познакомиться, продемонстрировав заботу, ласку и любовь к детям – вот я какая прекрасная женщина и будущая жена. Ну что вы, ей-богу, словно не бизнесом занимаетесь. Ничего про это не знаете!

А и не знал! Вот те крест, не знал!

Нет, про такие дела и целые отряды девочек, любыми способами старающихся заполучить мало-мальски денежного мужика, знал, конечно, но опосредованно, не примеривая на себя.

Он почему-то никогда не изменял Лиле. Не из каких таких запретов и убеждений, боже упаси, типа «не прелюбодействуй»!

И возможности имелись, да навалом и постоянно, и в ассортименте!

Но всю энергию и творческую, и сексуальную, и интеллектуальную, и время, и силы вкладывал и отдавал своему детищу, его становлению, удержанию на плаву, вскармливанию, развитию. И требовалось этой энергии и сил немерено!

А секса в супружеской постели более чем хватало, пусть и без страстей, накала, улетов – вполне! Иногда, как выяснялось, Кирилл про супружеский долг и забывать умудрялся, вкалывал на износ, на секс сил не оставалось!

Так что надобности в «леваках» не испытывал, и желание разнообразия в подобных утехах не посещало.

Зато теперь с удовольствием разнообразил эту сторону своей жизни, без зазрения совести пользуясь предлагающими себя дамочками, ничего не обещая взамен.

Формулировка «папа на объекте» для детей срабатывала беспроигрышно, и Бойцов иногда пользовался своей пустой, находящейся под дизайнерской отделкой квартирой. А чаще позволял себе расслабиться и провести ночь у дамы, оставляя присматривать за детьми няню.

Он вдруг понял, что давно приехал к офису и припарковался на стоянке, и вот сидит, вспоминает, думает.

Давно сидит.

А охранник у входных дверей странно поглядывает в сторону задумавшегося хозяина.

М-да! Ну и чего его пробрало трудными воспоминаниями? Ах да! Сегодня поутру дети настойчиво выступили за совместный отдых с любимым отцом!

Он стал собираться – телефон в карман, портфель с пассажирского сиденья – в руку, ключи – из зажигания, распахнул дверцу…

И нежданно-негаданно, неизвестно откуда, налетело и ударило мыслью:

«А каково заниматься любовью с этой Катериной, оказавшейся соседкой, хозяйкой погибшего попугайчика? Обжигающе наверняка! И страстный, и, может, не просто секс…»

Кирилл тряхнул головой, прогоняя предательские мысли и мгновенно вызванные ими картинки и видения.

– Что это ты, Бойцов? – спросил себя вслух. – Старость? И что там в виде последствий? Бес в ребро? Или солнышком плешку напекло до глупостей будоражащих?

Плешки не имелось, уж извините, не завелась, как не имелось ни намека на почти сорокалетний возраст во всей мощной фигуре, накачанной до стальной закалки годами – семнадцать лет! Два раза в день, без исключений!

– Ра-бо-тать! – отдал себе жесткий приказ господин Бойцов, выбрасывая из сознания лишние глупости.

Только спина, стрельнув болью, напомнила о себе.

– Привет, Катюха!

Он звал ее Катюха, и Кошка, и Катька, и Катерина, когда хотел пожурить или призвать к особому вниманию.

– Ти-и-им!! – застонала она от радости, услышав знакомый голос. – Где ты пропадал так долго, черт тебя возьми! Боец невидимого фронта!

– На невидимом фронте и пропадал! – рассмеялся тот легко в ответ. – Я пропустил что-то важное? Ты встретила мужика всей своей жизни и выходишь замуж?

– Не дождешься! – пригрозила Катерина. И призналась. – Соскучилась ужасно!

– Я тоже. Скоро буду в Москве.

– Когда, когда, когда?! – затребовала немедленного прибытия Катерина.

– Через две недели, – смеялся Тимофей ее нетерпению.

– Через целых две недели?! – возмутилась такой длительной отсрочке она.

– Всего через две недели, – поправил он. – Ты там смотри, ни во что не вляпайся за это время! Тебя с работы больше не выгоняют?

Опять про старую историю.

Было такое, собирались выгнать и лицензии врачебной лишить на заре врачебной деятельности. Она всего с полгода работала, когда привезли двухгодовалую девочку в ее ночное дежурство. Ребенок был совсем тяжелый, и счет шел на минуты, требовалась немедленная операция, но… Старший врач, дежуривший с ней, отказался.

– Она умрет на столе, шансов один из ста, что выживет. Сам не возьмусь и вам запрещаю!

Катька на запрет наплевала, дозвонилась до главврача отделения, разбудив его посреди ночи, быстро обозначила ситуацию и потребовала разрешение на операцию.

– Она у вас умрет, Катерина Анатольевна, на столе. А отвечать мне придется. Вы пока еще никто, начинающий врач. Запрещаю. Если возьметесь, лично представлю докладную к вашему увольнению и лишению вас лицензии!

Катька осторожно положила трубку на аппарат. Посидела полминуты, задумавшись, и пошла искать анестезиолога. Она знала, как делать операцию, знала, что сможет, знала, что один-то шанс из ста есть, и не могла – не могла! – бросить этого ребенка!

Втихаря отдала распоряжение срочно готовить девочку к операции, без утайки объяснила родителям ситуацию и про шанс объяснила…

Заведующий ворвался в операционную ближе к утру, когда Катя уже зашивала больную.

– Что?! – потребовал отчета он.

Она спокойно доложила, как прошла операция, и главное на данный момент – ребенок жив, а дальше все зависит от реабилитационного периода.

Ее отстранили от работы, главный сказал в своем кабинете: «Дура!» – и отправил домой, ждать результатов проверки комиссии. Обошлось бы без проверки, но обиженный старший врач, дежуривший с ней в ту ночь, доложился в Минздрав.

Через две недели девушку вызвали на работу, поругали и тут же поздравили, предупредив на будущее «слушаться старших!».

– Если бы я их слушала, ребенок бы умер! – не смогла промолчать Воронцова.

Ее пожурили и попугали еще больше за такое проявление характера.

А девочка через три недели, держа маму за руку, вприпрыжку ушла из больницы! И жива до сих пор! И здорова!

Через полгода Катерина перевелась в другую больницу. Клиническую.

– Не! Любят, холят, лелеют! – отрапортовала Тимофею.

– Это хорошо. Ну, рассказывай, Кошка, как дела!

И рассказала и про рабочие проблемы, и про затопление, и как соскучилась и ждет его. Много чего рассказала, а вот про соседа…

А что про него рассказывать?

Попрощавшись и положив трубку, поняла, что первый раз о чем-то умолчала, не поделившись с Тимом.

Странно. Почему? Она никогда ничего от него не скрывала. Ни-ко-гда! Ни-че-го!

На следующее утро после конспиративного покидания Тимофеем ее квартиры, выходя на плановую «прогулку», Катька обнаружила маленькую записочку, засунутую за косяк двери.

«Жду тебя за углом дома».

Кто ее ждет, это не вопрос, а вот как попасть за угол дома, не вызывая подозрений у бдительных соседок, как раз вопрос!

Пока она спускалась по лестнице со своего четвертого этажа, все придумала.

И еще как здорово!

Бабульки уже водворились дружной компанией на скамейке возле подъезда, зорко ведя наблюдение за жизнью обитателей двора и с удовольствием обсуждая происходящие события.

– Доброе утро, – заученно-благовоспитанно поздоровалась Катя.

– Здравствуй, деточка! – обрадовались добровольные помощницы милиции и домоуправления.

Она воплощала для них идеального ребенка – послушная, тихая, серая, незаметная, необременительная, управляемая, выполняющая любые команды беспрекословно.

Красота! Ребенок – солдатик! Робот-исполнитель! Мечта взрослых!

– Читать будешь, – утвердила Евгения Ивановна.

«Мечта взрослых» дала сбой в программе, как можно искренне сообщив:

– Нет. Бабушка сказала, что мне надо больше двигаться и гулять. Сказала, чтобы я гуляла по аллее, до бульвара.

Товарищ Александрова – непререкаемый стопудовый авторитет. Подвергнуть отданный приказ сомнению, или – упаси бог! – проверить, звонила ли она и отдавала ли такой приказ! Та вы шо! Та лучше батьку продать!

На это и расчет!

Было понятно, что с этого момента все бабки двора станут зорко следить, чтобы она «гуляла», раз дана такая установка, и теперь присесть на скамеечку и почитать для Катерины, как говорится, без вариантов – тут же старушки напомнят, что ей надо двигаться.

И отменить приказ может только вновь поступившая вводная от Ксении Петровны.

Девочка, стараясь сохранять спокойствие и не торопиться, чтобы не вызвать подозрения, под перекрестьем провожающих ее взглядов прошествовала через двор в арку. Но, свернув за угол, рванула с высокого старта и налетела с разбега на Тимофея.

Он придержал ее за предплечье и протянул пирожок.

– На вот, поешь. А то худая, как кошка драная или сирота интернатская.

Она с благоговением, как реликвию, взяла двумя руками невиданное чудо из чудес! Пирожок был большой, горячущий, завернутый в шуршащую, пропитавшуюся маслом бумагу, и неправдоподобно вкусно, дурманяще пах!

Никогда в жизни девочка не ела таких пирожков!

– Где ты его взял? – подивилось дитя, разглядывая кулинарное «чудо».

– А тебе знать не надо! Идем погуляем!

Они гуляли по упомянутой ею старушкам-соседкам аллее, которая начиналась прямо от их дома и тянулась к бульвару, и разговаривали.

Вот уже второй раз этот странный, взрослый мальчик совершал такое – он с ней раз-го-ва-ри-вал!!

И ему было про нее интересно!

– Кем ты хочешь стать, когда вырастешь? – спросил он.

– Доктором, – не задумываясь, ответила Катька.

– Почему?

– Когда ты там лежал, а я не знала, как тебя лечить и чем помочь, то решила, что обязательно, обязательно-преобязательно стану доктором, который знает, как лечить детей!

– Молодец! – похвалил двенадцатилетний мужик и добавил. – Тогда нам придется очень сильно постараться.

Только став взрослой, прослушав курс лекций по психологии, миллион раз прокручивая, передумывая и вспоминая свою жизнь, Катерина поняла, что он, еще находясь у нее в квартире, под бабушкиной кроватью, битый-перебитый, принял решение и соединил их жизни в одну.

И не стало одинокого мальчика-хулигана из неблагополучной семьи алкоголиков, и не стало затюканной до тупости, одинокой, никому не нужной девочки. В тот момент, когда он принял решение, появились «они!», как одно целое.

– А кем хочешь стать ты? – спросила, затолкав остатки пирожка в рот.

Получилось смешно: «А хем фохешь сфать фы?»

Он усмехнулся, посмотрев на нее, забрал из пальцев бумажку от пирожка, вытер Катьке губы и, посерьезнев, ответил:

– Пока не знаю. Посмотрим, как дела у нас пойдут. Тебя вот надо выучить и поднять. Кем понадобится для этого, тем и стану.

Ничего из его таких странных речей девочка тогда не поняла.

Позже. До всего доперла позже.

Он научил ее всему!

Он научил и показал то, что, по-хорошему, девочкам и знать-то не полагалось!

Он научил жить и ни черта не бояться, бороться за себя и уважать себя!

Он вручил ей ее собственную жизнь и сделал эту жизнь настоящей!

Они встречались каждый день, в часы ее прогулок, а когда начался учебный год, Тимофей встречал ее из школы и провожал домой.

До угла.

Их встречи, время, что проводили вместе, – это тайна, тайна, тайна ото всех!

– Ты должна очень хорошо учиться, – поставил первую задачу Тим.

– Я хорошо учусь, – по привычке дисциплинированно отрапортовала Катька. – На одни пятерки!

– Это сейчас, а со следующего года начнется серьезная учеба, ты же в четвертый класс пойдешь, – заранее предупреждал он.

Вскоре, набравшись немного уверенности в себе и смелости, его стараниями и уроками, Катька неожиданно твердо заявила:

– Ты тоже должен учиться!

– Да на фига мне это! – отмахнулся Тим.

– Нет! Совсем не на фига! – стояла на своем она. – Как мы сможем быть вместе, если ты в школу не ходишь? А то отдадут в какой-нибудь приемник-распределитель или в интернат! Заберут у родителей и у меня! Где я тебя тогда искать буду? Нет, тебе тоже надо ходить все время в школу и учиться. Тоже станешь кем-то, не я одна!

Он задумался над этой пламенной речью.

И сам себя перевел в ее школу. Самостоятельно обошел всех нужных чиновников, собрал справки и документы, уж что он там им говорил и какие сказки рассказывал…

Тимофей мог все!! Это Катерина знала наверняка.

Теперь им стало намного проще. Они были рядом, по крайней мере в школе. Все перемены проводили вместе, мальчик строго следил, чтобы Катька обедала и полдник съедала. Приводил за ручку в буфет, сгонял кого-нибудь из-за стола, если все места были заняты, усаживал ее и не отпускал, пока все не съест.

По школе поползли слухи о такой вот непонятной дружбе-любви. Ну а как без них, без слухов-то, особенно в школе!

Все знавший, понимавший во взрослой жизни побольше самих взрослых, Тимофей, уловив гнусненький шумок, расползавшийся пожаром, привел Катьку за ручку в кабинет директора школы.

И, преобразившись до неузнаваемости, изобразив скорбь и печаль, и навязанную тяжкую обязанность, поведал директрисе о том, что является двоюродным братом девочки Воронцовой, и родственники специально перевели его в эту школу, чтобы он за ней присматривал. Ее, дескать, бросили родители на больную старую бабушку, девочка всего боится, плохо ест, необщительна и нелюдима, вот родня и решила…

Ушлая, все знающая директриса купилась на эту побасенку как девочка!

И шепоток сплетен прекратился.

Серая мышь, затравленная Воронцова никаких иных ассоциаций, кроме как изложенных со слезой Тимофеем, у преподавателей и учеников не вызывала. На том и отстали от них.

А он автоматом получил «уважуху» от учителей и страх до пердежа от старших учеников, паре-тройке из которых навалял, не задумываясь, по сытым мордасам.

Ни черта не боялся и глубоко плевал, что ему всего тринадцать лет, а им по шестнадцать-семнадцать!

Тим учился как мог, старался, Катька помогала по мере своих сил и знаний и пристрастила его к чтению – по необходимости штудировала литературу, а он за компанию, и ему понравилось, но…

Мальчик оставался дворовой шпаной, хулиганом, беспризорником, предоставленным самому себе, с бандитскими знаниями жизни и людей. И как проводил время вне школы и их двухчасовых встреч, Катька узнала и поняла гораздо позже.

Тимофей стал ее миром – отцом, братом, другом, ангелом-защитником, поводырем.

Когда начались месячные, она перепугалась до слез, решив, что умирает! Никто не объяснял девочке, что это должно случиться, и это – нормально. Катька прибежала ранним утром в комнату еще спавшей бабушки вся в слезах. Ксения Петровна строго отчитала ее за истерику, велела взять и использовать вату, а в школе подойти к учительнице или однокласснице и все выяснить про «данный вопрос». Сама бабушка давно про это не помнила, а нынче какие-то новые средства для «этого» есть.

Какая учительница, какие одноклассницы?!

Продолжая плакать от испуга, она кинулась к Тимофею, который ждал ее на их месте за углом дома, чтобы идти в школу. Выслушав рыдающую девочку, тот вздохнул и за руку, как обычно, отвел в ближайшую аптеку, попросил женщину-аптекаршу объяснить все «сестренке», рассказать, чем и как пользоваться в такие дни, и купил целую кучу новомодных прокладок, совершенно никого и ничего не стесняясь.

Тимофей вообще ничего не смущался, и у него всегда имелись какие-то деньги.

Откуда?

А оттуда! Где мог взять деньги беспризорник-шантропа? Ну, вот там и брал! И не только деньги. Он воровал с уличных лотков, наводнивших Москву, особенно возле станций метро, фрукты, конфеты-печенья и приносил Катьке, и заставлял есть под его неусыпным присмотром, а то худая, как…

А еще книги!

Чтение Катерины Воронцовой настолько разнообразилось с появлением в ее жизни Тимофея. Однажды он принес стыренную книжку по быстрочтению. Девочка освоила эту практику моментально, научившись шустрому чтению в двенадцать лет, тайно от бабушки, само собой!

Ей сразу стало легче, и намного – уже не надо было так напрягаться, чтобы успевать штудировать «плановую» классическую литературу, пересказывая по вечерам Ксении Петровне содержание прочитанного, и выкраивать как-то минуты для чтения «недозволенной» литературы.

Чего только не прочла!

От детективов, мемуаров, фантастики до «Камасутры» и «Счастливого секса в супружестве». Освоив теорию, обратилась с вопросом к Тимофею, для чего это все надо-то на самом деле?

Он объяснил, как мог в свои пятнадцать лет, что-то о любви, и пошел дальше, и показал разницу между любовью и скотством, притащив ее в подвал соседнего дома, где находилось место дислокации самой отъявленной местной подростковой банды.

И держал железными пальцами за плечи, чтобы она смотрела, как на грязном матраце, на полу, пятнадцати-четырнадцатилетние девчонки-оторвы занимаются бесчувственным сексом с пацанами.

А выведя на свежий воздух, жестким, скрежещущим голосом растолковывал, чего хотят мужчины от женщин, а особенно от таких малолетних девчонок, как она, и про жизнь ее сверстниц в интернатах и на улицах рассказал подробнейшим образом.

– Зачем ты мне все это рассказываешь?! – кричала, сопротивляясь таким знаниям, Катька, которой казалось, что ее изваляли в мерзости.

– Да потому, что ты первая претендентка по этому адресу! – кричал в ответ возмущенно Тимофей. – Ты взаперти жила, к тебе козел какой подойдет, скажет: «Пошли девочка, так надо!» – и пойдешь! Тебя же слушаться учили, не задавая вопросов, и исполнять приказы старших! Хорошо, мы вовремя встретились, а то так и пропала бы! Они таких наивняков больше всего любят! И бабка твоя, сука, ни черта не объяснила про жизнь! Вообще! Тварь старая!

Зато сам объяснил популярно и доходчиво, взяв на себя эти обязанности. Учил ее разбираться в людях, в характерах, поведении, чего те боятся, о чем мечтают, о тайных запретных мотивах. Приводил ко входу в метро, они устраивались где-нибудь на скамейке или на парапете, и Тимофей начинал урок:

– Вот мужик, смотри, давай, расскажи, что ты о нем думаешь?

А ничего она не думала.

– Мужчина, – говорила, удивляясь. – Взрослый.

И все!

Он научил. Кто лох, кого можно обворовать, обмануть, обвести вокруг пальца, наговорив небылиц, кто тертый и хитрый, кто злой, кто жадный, кто ненормальный, кто заумный…

– Смотри в глаза, когда надо понять, что за человек, только не долго. Долго нельзя. Учись считывать человека быстро: как двигается, ходит, какие жесты, одежда…

И так далее, так далее, и все с начала… курс прикладной, самой грамотной психологии – для выживания!

Научил ее драться. По-дворовому.

Зло, беспощадно, нанося максимальный, какой возможно, урон противнику, при необходимости применяя любые подручные средства. Бить сразу, не раздумывая – почувствовала угрозу – бей! Не выясняй, показалось тебе или это реальная угроза. Учил мгновенно оценивать риски и пути отступления.

К чему ее готовил?

Катька как-то спросила. Он ответил.

– Я не всегда буду рядом, ты должна уметь защищаться и обезопасить себя. Останешься одна, меня заберут в армию на два года. Но не допущу, чтобы с тобой что-то случилось! Научу быть хитрой, смелой, уметь сразу же просчитывать людей и ситуации.

Это очень быстро наступило! Армия.

Ей исполнилось четырнадцать, Тимофею – семнадцать, и он окончил школу. Кстати, неплохо окончил, их общими стараниями, не на двойки-тройки, а со вполне приличным четырехбалльным аттестатом.

Как водится, Ксения Петровна отбыла на лето к подруге за город, предоставив Катьку самой себе, расписанию и проверкам Евгении Ивановны.

А Тим огласил новые задачи:

– Кошка, у нас начинается напряженный год. Я все узнал. Для того чтобы ты могла сразу после школы поступить в медицинский, надо два года стажа и очень много заниматься, особенно биологией, анатомией, химией. Ну, это-то ерунда, нужные книги достану. А вот самое главное – принимать участие во всяких там олимпиадах и побеждать. И надо придумать, как твою бабку затарахтеть, чтобы отпустила работать и разрешение письменное дала.

Все придумали, они были очень умные мальчик и девочка.

Книги по биологии, популярной медицине, энциклопедии, справочники по биологии, химии он таскал тоннами. Так как держать их дома было нельзя, Тимофей несколько лет назад сделал специальный «схрон» в подвале, где уже скопилось изрядное количество «запретной» литературы, проштудированной Катькой за эти годы.

– Я нашел место, где ты начнешь работать для стажа, – заявил он в один из дней. – Больницу посмотрел, мне понравилось, чисто, нормально. Мужик, с которым говорил, заведующий хирургическим отделением.

– Откуда вы знакомы? – заинтересовалась Катька.

– Какая разница! – отмахнулся, поморщившись недовольно.

– Тимофей! – пригрозила девушка.

Несколько лет назад ребята поклялись «на крови» всегда говорить только правду друг другу и твердо придерживались этой клятвы. Правда, Катька знала, что о многом из своей жизни он умалчивает. Но это же не обман! А еще научилась строго с него спрашивать и ругать, когда тот бывал не прав, и к ответу призвать, если что!

– Ну, живет в нашем районе, – неохотно рассказывал парень. – Мы с мужиками перетерли, они его подставили немного, а я вроде как из этой подставы выручил. И теперь он мне должен.

– Тимофе-е-ей! – поругала неодобрительно Катька.

– Нам надо, чтобы ты работала, и в хорошем месте! – огрызнулся он. – Тебе рекомендация к поступлению нужна, характеристика и направление в институт. Поняла?

Да поняла, поняла! На следующий день привел ее знакомиться с «вырученным из подставы» доктором.

Игорь Вадимович оказался замечательным человеком, классным врачом и на несколько лет стал для Катьки наставником, очень многому научив, тому, чему не учат в институтах – делу, практике, особенностям и тонкостям профессии.

Кстати, все расщелкал про ее появление пред его очи.

– Ну что, Тимофей, – усмехнулся доктор, поздоровавшись с ним рукопожатием. – Из-за этой барышни устроил представление с машиной и моим «спасением»?

– Да, – тут же признался Тимофей, умевший и проигрывать достойно. – Она станет врачом.

– Посмотрим, – загадочно пообещал тот.

Следующие два часа водил ее по отделению, показывал «хозяйство», разговаривал, проверяя уже имеющиеся знания, и все посматривал на ребят задумчиво. И пообещал взять ее санитаркой, на положенные по КЗоТу четыре рабочих часа для подростков, и при возможности оформить трудовую книжку.

– А там посмотрим, выйдет ли из тебя врач.

Ура!!!

Проводить парня в армию Катька, ясное дело, не могла и рыдала, захлебываясь потоками слез, когда они гуляли вечером, накануне его завтрашнего отбытия. А он прижимал ее, шептал какие-то успокаивающие слова, гладил по голове и первый раз ничему не учил.

– Я успею! – обещал он. – Вернусь как раз к твоему поступлению. Мы поступим!

Она писала каждый день, он отвечал, когда мог, его письма девочка получала на почте «до востребования».

И с его уходом стала взрослой.

В один день.

Перестала бояться бабушку. Совсем. То есть бояться и трепетать перед ней перестала гораздо раньше, а осознала это только сейчас.

Катька «играла» по ее правилам, так безопаснее, но теперь это стала совсе-е-ем иная девочка, мало чего вообще боявшаяся в жизни.

Ничего сложного придумывать не стала, пришла в комнату к Ксении Петровне и спокойно, холодно объявила:

– Я хочу стать врачом. Хирургом. Для этого мне необходимо два года стажа в больнице. Сейчас, летом, буду работать по утрам, а во время учебного года вечерами после школы. Ты должна подписать разрешение на мою работу.

И протянула гражданке Александровой бланк заявления.

Бабушка, наверное, с минуту молча, внимательно смотрела в глаза внучке. Так же молча, без комментариев, взяла протянутый бланк, надела очки, достала ручку из ящика стола и поставила подпись.

– Я, кажется, не позволяла тебе уходить от дома. Почему ты без моего ведома ходила в больницу и договаривалась о работе?

– Я не ходила, – легко и просто соврала Катька. – Игорь Вадимович, заведующий хирургическим отделением, живет в двадцатом доме, и каждый вечер гуляет с собакой. Мы разговорились, и я как-то сказала ему, что хочу поступать в мединститут. Он предложил поработать в его отделении для стажа.

– Ты соображаешь, что делаешь? – ровным, назидательным тоном спросила Ксения Петровна. – Как можно разговаривать с незнакомыми людьми на улице, тем более мужчинами?

– Да? – «удивилась» необычайно внучка. – Ты мне не говорила, что нельзя. И почему особенно с мужчинами?

Та снова посмотрела на Катьку пронзительным изучающим взглядом, подозревая, а вот в чем, это вопрос.

– Ты достаточна большая и должна сама понимать, что это опасно.

– Почему? – искрила «наивностью» девочка.

Что за черт вселился тогда в нее? Катьку подмывало вступить в открытый конфликт, наговорить все, что она думала, облекая обиды в слова, но сдержалась. Сдержалась!

– Я уверена, что вам все объясняют в школе, и мои пояснения излишни, – вырулила из затруднительного разговора Ксения Петровна. – И почему я первый раз слышу, что ты собираешься поступать в медицинский институт?

– Ты не спрашивала, – справившись с собой, ровным и покорным тоном ответила Катерина.

Да, тогда началась совсем взрослая жизнь. Взрослая, тяжелая, странная. Другая.

Она считала дни до приезда Тимофея.

Прошло пять, осталось девять! Целых девять дней!

Катерина любила возвращаться домой после ночного дежурства. Суеты человеческой поменьше в транспорте, и можно не спеша, не толкаясь, спокойно побродить по магазину, соображая, какие продукты нужны, и очередей в кассу можно сказать что и нет, так, три-пять человек, разве ж это очередь!

Кивнула охраннику-консьержу, зайдя в подъезд, – на словесное приветствие ни сил, ни желания не имелось. На площадке в ожидании лифта стояла девочка-подросток, привалившись плечом к стене. Катя несколько раз встречала эту девочку и ее брата и знала, что это дети того мужика, Кирилла Степановича, соседа сверху, принявшего ее…

Ну, это его дело, за кого он там ее принял и за кого принимает любую встречную женщину.

Катерине хватило одного беглого взгляда, чтобы понять, что девочка больна и ей плохо.

– Что с тобой? – профессиональным тоном спросила она. – Что у тебя болит?

– Жарко, – вяло отозвался ребенок.

Или уже не ребенок?

Ну, положим, жарко было всем. Июль плавил Москву, испытывая не успевших разбежаться и разъехаться из нее на предмет жаровыносливости.

Жарко. Но на улице.

В этом элитном хозяйстве воздух кондиционировался повсюду – на лестнице, в лифте, в квартирах, поддерживая комфортную, не выше двадцати четырех градусов, температуру.

Приехал лифт, перекинув тяжелые пакеты и сумку в одну руку, она поддержала под локоть девочку и помогла той зайти в лифт.

Через прикосновение в ладонь ей шибануло высоченной температурой. Опасная, поняла врач, – выше тридцати девяти градусов.

– Что у тебя болит? – еще раз, но более настойчиво, требовательно спросила она.

– Все… – пожаловалась девочка. – Руки, ноги, голова, все…

И стала заваливаться на бок, теряя сознание.

Катерина не дала ей упасть, подхватила, прижала к себе. Лифт бзинькнул, оповещая о доставке на нужный этаж. Воронцову этот издаваемый звук всегда раздражал, как в микроволновке – «жратва готова!». Сегодня порадовал.

– Держись! – приказала она и тряхнула пылающую температурой девочку. – Сейчас поможем!

Бросив пакеты на пол у двери, чего категорически не признавала, не отпуская пациентку, матерясь сквозь зубы, одной рукой вслепую шарила в сумке в поисках ключей от квартиры. Нашла. Почти уложив ребенка на себя, умудрилась открыть замки в двери и прямиком понесла соседку на ближайшее лежачее место – в гостиную на диван.

– Прямо прием на дому какой-то, – поворчала невесело, уложив подростка. – Потерпи, я сейчас!

Она подняла брошенные пакеты, захлопнула дверь, отнесла продукты в кухню, переоделась и, взяв свой медицинский металлический ящик из спальни и вымыв руки, пошла осматривать больную.

Девочке было совсем плохо, она впадала в забытье, что-то шептала, металась на диване, пыталась стянуть с себя коротенький топик. Катерина помогла ей раздеться до трусиков.

– Подожди, дорогая, – уговаривала твердым тоном. – Сейчас собьем температуру и отдохнешь, но сначала надо ответить на вопросы.

И быстро, профессионально привела девочку в сознание.

– Как тебя зовут?

– Соня…

– Сонечка, что-нибудь у тебя сильно болит? Живот? Голова?

– Нет, стало жарко и плохо.

– Тошнило? Рвало?

– Нет.

– Расстройство желудка, понос?

– Нет.

– Половой жизнью живешь?

– Сексом, в смысле? Нет.

– Я сейчас буду нажимать на живот, а ты постарайся отвечать, где и как болит.

Катерина тщательно пальпировала живот, не обнаружив патологий, померила температуру – сорок и пять десятых градуса – померила давление, послушала фонендоскопом легкие, сделала несколько уколов. Посидела рядом, поглаживая по голове, пока ребенку не стало полегче от действия препаратов и та не заснула.

Подумав, Катерина набрала служебный прямой номер «Скорой помощи».

– Да.

– Это Воронцова, из детской клинической, – представилась она.

– Здравствуйте, Катерина Анатольевна.

– Лена?

– Да.

– Леночка, кто у нас сегодня на подростковой?

– Бражников.

– Хорошо. Пришли его сейчас ко мне домой. Девочка, четырнадцать-пятнадцать лет, температура сорок и пять десятых.

Продиктовав адрес, позвонила охраннику внизу, предупредить о приезде «Скорой». И задумалась.

Грядет неизбежная встреча с папашей больного ребенка!

Ой, как не хотелось бы! Или…

Или хотелось? А? Катерина Анатольевна, ты хотела бы с ним встретиться?

Раздался звонок в дверь, освобождая от неприятных вопросов и необходимости ответов на них. Правдивых ответов, по-другому не умела и не позволяла себе.

Доктор Бражников со своей бригадой прибыл очень быстро, проезжая недалеко от ее дома, возвращаясь с другого вызова.

– Что думаешь, Катерина Анатольевна? – спросил, осмотрев Соню.

– Ну что, Сереж, горло чистое, не ангина, легкие чистые, хрипов нет, ты и сам послушал, пальпация ничего не выявила. Гриппа с такой симптоматикой сейчас нет. Думаю, простуда сильнейшая, в такой форме, а горло и насморк потом догонят, за температурой. Скорее всего, под кондиционером находилась или искупалась в какой луже холодной. Хорошо бы обследоваться, исключить известные инфекции.

– Согласен. Госпитализировать?

– Нет. Пусть отлежится ночь, я присмотрю, а там – как родители решат. Оформи осмотр «Скорой», свое заключение, выпиши направление в стационар. Ну, сам знаешь.

– Так зачем вызывали, Катерина Анатольевна? Вы ж сами лучше меня все сделали.

– А чаем напоить вас, трудяжек, – улыбнулась Катя. – Ты домик видел?

– Этот?

– Ага, этот, этот!

– Да, домик ого-го, скажу я вам! – восхитился Сережа Бражников.

– Вот именно. Какие дядечки-тетечки здесь проживают, представил?

– Отчетливо, – загрустил доктор «Скорой».

– И папенька этой барышни из их числа. Сосед.

– Поня-я-тно, – дошла интрига вопроса до Бражникова. – Тогда бог вам в помощь! А от чая, увы, откажемся. У нас на станции день рождения у коллеги, ждут к столу.

– Ну, и вам бог в помощь. Спасибо, Сереж, что быстро приехали.

– Для вас что угодно! И всегда!

Проводив бригаду, она поднялась этажом выше. Папочки, разумеется, дома нет, но Валентина вполне может присутствовать.

Ошиблась. Дверь не открывали, и настойчивые звонки остались безответны, сиротливо разливаясь по пустой квартире.

Ладно. Пойдем другим путем.

Вернувшись к себе, Катерина отыскала среди Сониных вещей сотовый телефон и, пролистав записную книжку, выписала на листок бумаги номера домашнего телефона и сотового под кодовым названием: «Папуля».

Вздохнула от грядущей необходимости и призадумалась в который раз.

Сейчас два часа дня, «папуля» где-то ударно трудится в дебрях дикого капиталистического бизнеса, ничем конкретным помочь дочери в данный момент не может. Скорее здесь нужна «Брунгильда Валькирьевна» под именем Валентина. В аптеку, магазин, на рынок сходить, морс, отвары травяные сварить, из ложечки кормить, обтирать и по головке гладить.

Сорвать сейчас дядечку Кирилла Степановича с работы – только себе проблемы на голову создавать: станет суетиться, требовать, руководить, угрожать. Толку никакого, а шуму много. Катерина поморщилась, представляя эту картину.

Но сообщить отцу, что с его дочерью, необходимо.

Она бы лучше матери сообщила, но неиссякаемый источник информации Валентина успела поведать во время ликвидации последствий затопления, что маманя далече от деток, у Европах живет, и замужем за другим товарищем находится.

Девушка с удовольствием бы оттянула неизбежный момент на пару-тройку часиков или передоверила сообщать об обстоятельствах той же Валентине, но домашний номер в квартире соседей так и не отвечал, когда она с надеждой набрала его еще раз. Да и судьба распорядилась по-другому, запев нехитрой мелодийкой на мобильном Сони, высветив премиленькое «папуля» под определенным номером.

Катерина вздохнула обреченно, подождала, пока «абонент» окончательно не ответит на призывы отца поговорить, и набрала его номер со своего телефона.

– Да! – очень, очень недовольно и требовательно рыкнул ответом господин Бойцов.

– Кирилл Степанович, – максимально спокойно и ровно произнесла она. – Я Катерина Анатольевна, соседка снизу. Соня заболела, у нее поднялась высокая температура. В данный момент ваша дочь находится у меня дома и спит.

– Что-о?! Почему у вас дома?!

– Потому что ей стало плохо в лифте, когда мы вместе поднимались. И я привела ее к себе, чтобы оказать помощь.

– Сейчас приеду! – пригрозил он.

Может, он и имел в виду нечто иное, но слышалось это как очевидная угроза.

– А вот это совсем не обязательно! – поспешила остудить его порыв Катерина. – Сейчас Соня спит, и ее не стоит тревожить. Если возможно, лучше пришлите ко мне Валентину. Не хочу оставлять девочку одну, а надо сходить в аптеку и в магазин.

– Я приеду! – твердо заявил папаша, не поддавшись на уговоры.

Катька вздохнула.

Ну что за засада! Ей на работе, что ли, не хватает воинственных отцов? Или работы маловато будет? Ей бы в ванную и поспать пару часиков после дежурства, а тут такое!

Господин сосед таки что-то услышал из ее уговоров и умудрился отыскать где-то в джунглях Москвы беззаветно преданную домработницу, которая и прибыла первой. Она нажимала кнопку звонка могучим пальчиком и не отпускала до тех пор, пока хозяйка не открыла дверь.

– Что с Сонечкой?!! – заорала с порога дочь Добрыни Никитича.

– Прекрати орать! – приструнила Катерина. – А то выпровожу к чертовой матери и на порог не пущу!

Та прихлопнула ладонью рот, выпучила глаза и припадочно затрясла отрицательно головой, что, видимо, означало полную готовность вести себя тихо.

– Не буду, – клятвенно пообещала шепотом, убрав ладонь с «уст».

– То-то же! – пропуская ее в квартиру, попеняла Катя.

Спящая на диване Соня была продемонстрирована перепуганной Валентине, насущные задачи поставлены, список лекарств и продуктов вручен, и краса гренадерского полка была отправлена на закупку необходимого.

Минут через пятнадцать после ее отбытия раздался звонок той же интенсивности, что и предыдущий, – палец на кнопке.

Глубоко вздохнув, задержав воздух и резко выдохнув, как перед нырком в холодный омут, Воронцова открыла дверь.

– Где Соня?! – взревел на пороге обеспокоенный отец.

Справляться с родителями, находящимися в различной стадии стресса и его эмоционального проявления, Катерина умела еще как!

Как шаман какой.

Но здесь имела место несколько иная ситуация. Скажем так: осложненная предварительным странным личным знакомством.

– Соня спит, – спокойно, старательно выговаривая слова, объясняла она. – Не надо кричать.

– Что значит «не надо кричать»? – не унимался разбушевавшийся отец. – Если ей плохо и у нее такая высокая температура, ее немедленно необходимо отправить в больницу!

– В этом нет экстренной необходимости, – придерживаясь изначального успокаивающего тона, возразила Катя.

– Да откуда вам знать!! – бушевал Кирилл, господи боже мой, Степанович. – Вы не врач!

– Я врач, – раздельно, как для идиота, пояснила свою принадлежность к профессии она.

– Да пусть хоть сто раз врач, но вы не детский врач и не знаете, что с ней!

– Я детский врач, – по слогам для доходчивости твердо сказала Катерина.

Бойцов немного притормозил, сбившись с назидательного порицания, но атакующего пыла не растерял.

– Это хорошо, конечно, но надо «Скорую» вызвать!

– «Скорую» я вызывала, Кирилл Степанович, и исключительно для вашего спокойствия, предполагая, как вы бурно отреагируете, хотя необходимости в этом не было. Вполне достаточно моего диагноза и заключения, скрепленного моей личной печатью.

Он замолчал, уставился на нее с сомнением на лице, переваривая информацию. Выражение изменилось на более спокойное.

– Извините, – неожиданно примирительно произнес Бойцов. – Вы действительно врач?

– Да. Я работаю в Центральной детской клинической больнице. Хирургом.

Мужчина был одет в белую накрахмаленную рубашку с длинным рукавом, дорогущий галстук, легкие летние костюмные брюки и туфли под стать комплекту упакованности, пиджак в этом раскладе подразумевался обязательно, но где-то по дороге задержался за ненадобностью из-за жары и напряженной ситуации.

Катерина окинула и оценила прикид одним взглядом, с сожалением почему-то понимая, что как бы нелепо это ни выглядело при таком обмундировании, но…

– Кирилл Степанович, вам придется снять галстук, уж извините, обувь, вымыть руки, на всякий случай, тогда можно к Соне.

– Да, – только и сказал он после непродолжительной паузы, во время которой продолжал рассматривать соседку, чудесным образом оказавшуюся врачом.

Хирургом. Детским. В клинической больнице.

Что вызвало странное раздражение. Катька тут же уловила это его настроение и сдержалась, чтобы не улыбнуться – ну, ясно, понятно! А ты меня за кого принял? А тут врач! Нехорошо-о-о! Он посмотрел на нее еще раз, будто мысли прочитал или диалог с ней телепатический вел, явно пересиливая клокотавшее раздражение. Упираясь носком в задник, по очереди снял туфли, резким движением рванул галстук за узел в сторону, словно передумал вешаться и торопился закрепить решение действием, помогая себе движением подбородка.

Ой-ой-ой! Какие мы грозные и разъяренные!

Подождав у дверей ванной, пока он мыл руки, хозяйка квартиры проводила его в гостиную, где спала на диване Соня, и, оставив наедине с дочерью, ушла в кухню.

Как же чертовски она устала!

Так непереносимо хотелось в душ, чаю остуженного и спать, спать!

И еще есть, пожалуй.

Но на такой трудовой подвиг, как приготовление какого-нибудь, пусть простенького, кушанья, она сейчас никак не могла бы сподобиться, хоть бутерброд банальный сварганить.

Кофе. Кофе, и взбодриться немного как-то.

Приняв решение, наскоблив остатки сил, Катерина занялась делом, от которого ее не смог отвлечь приход Кирилла Степановича в кухню.

– Извините, что накричал на вас.

– Это нормально, – успокоила она, не оглядываясь, зорко следя за поднимающейся кофейной шапкой.

Подхватив вовремя, повернулась к нему лицом, держа турку в руке.

– Кофе будете?

– Буду, – устало принял предложение он.

– Кирилл Степанович, теперь можно надеть туфли, а то как-то…

Мужчина молча ушел в прихожую, вернулся обутым и сел на стул за кухонный стол.

– Что с ней? – спросил, внимательно разглядывая выражение ее лица.

Воронцова поставила на стол две чашки, разлила в них кофе, подвинула одну к нему и присела напротив.

– Думаю, очень сильная простуда. Легкие чистые, горло чистое, не ангина, не воспаление легких, не перитонит, живот в порядке, болей нет и не вирус. Сейчас с такими симптомами гриппа нет в Москве. Скажите, она за город не ездила в эти дни?

– Нет. Устроилась работать во французскую булочную, практиковаться в языке.

– На пищевое отравление не похоже. Не те симптомы. Конечно, надо обязательно сдать анализы, исключить все возможные инфекции. Но я уверена, что это сильнейшая простуда. Или под кондиционером долго находилась, или переохладилась под душем, или в реке купалась.

– Черт! Когда дети болеют… – пожаловался он.

– Да, я понимаю, – кивнула Катерина.

– У вас есть дети? – немного агрессивно и обвиняюще поинтересовался он.

– Нет. Но я их лечу.

– Да. Да, извините, – легко признал свою неправоту Бойцов.

– Скажите, Кирилл Степанович, в семье есть какие-нибудь наследственные болезни? – перешла на докторский тон она.

– Насколько мне известно, нет. Мои родители ничем таким не болели, слава богу! Сердце у обоих пошаливает, иногда всерьез, но и возраст уже, и жизнь была трудной.

– Онкология? Туберкулез?

– Нет.

– А у вас?

– Нет.

– Я спрашиваю не из праздного любопытства, – пояснила она.

– Я понимаю.

– А у Сониной матери?

– Нет. Вполне здоровые, бодрые старики. Ни больниц, ни операций тяжелых не было. И у Лили, это ее мама, тоже ничего такого.

– Это очень хорошо, значит, процентов на восемьдесят можно исключить возможность этих заболеваний. А Соня какими-нибудь хроническими заболеваниями болела? Состояла на учете в поликлинике?

– Нет, бог миловал! – перепугался возможной перспективе отец.

– Какие детские заболевания перенесла?

– Весь набор, – улыбнулся прошлому Бойцов, слегка расслабившись. – Они с Максом хором болели. Вообще все дуэтом и сообща делают.

– Если вспомните, перечислите, какими именно инфекциями переболели дети, – продолжила профессиональный опрос Катерина, не поддавшись его ностальгическому расслаблению.

– Корь, ветрянка, – он задумался, вспоминая. – Что еще? Свинка у обоих была. Да, точно.

– В таком случае я уверена в своем диагнозе: сильнейшая простуда. Можно было бы предположить энцефалит, сейчас он встречается довольно часто, но я самым тщательным образом осмотрела ее и никаких клещей не обнаружила, на менингит также не похоже, но все равно лучше сдать анализы. Вы не пугайтесь так. Простуды, в самых различных формах: от легкой до тяжелейшей, чаще всего случаются именно летом. Человеческий организм не приспособлен к мгновенному перепаду температурного режима на десятки градусов. Для него это стресс и сбой всей защитной системы. На улице стоит жара, градусов под тридцать пять, в помещениях кондиционеры настроены на комфортную двадцать два – двадцать четыре. Если постоять под струей охлажденного воздуха или искупаться разгоряченным и вспотевшим в холодной воде, простуда обеспечена. У нас в больнице все терапевтическое отделение забито такими простывшими детками.

– Спасибо. Вы меня немного успокоили, – как-то слишком по-деловому, словно не благодарил, а отчитал за неуместное высказывание господин «большой» сосед. – Если вас не затруднит, напишите, какие необходимы лекарства, я сейчас отнесу Соню домой.

– Нет, – устало возразила Катерина.

Вот в один момент кончились у нее силы – тон держать с этим мужиком и докторский и светский, в напряжении находиться в его присутствии. Да с какого перепугу?

И вообще – кончились силы, и все!

– Мы за Соней присмотрим с Валентиной ночью, а утром по ее состоянию решим, что дальше делать.

– Нет, – отрезал начальственно Бойцов. – Мы и так доставили вам беспокойство и неудобство. Валентина за ней присмотрит, само собой, но дома!

И совсем по-барски, свысока поинтересовался:

– Сколько я вам должен за хлопоты?

Она встрепенулась, сбросив отупляющую усталость, как хороший скакун при звуках горна, внутренне встрепенулась, ничем внешне не выдав своих мыслей.

И тоном командующего фронтом, замораживающим все вокруг, изничтожая любые бактерии возражений, которому, кстати, господину Бойцову еще учиться и учиться, – делая ударение на каждом слове, да еще подчеркивая их весомость паузами, Катерина Анатольевна разъяснила диспозицию.

– Значит так! Соня останется. На ночь. Свой начальственный тон и понты можете выказывать в любом другом месте. Не здесь. Так случилось, что за ее здоровье в данный момент отвечаю я. И решать, что для нее лучше, буду я. Нравится вам это или нет. Думаю, сейчас вам лучше уйти. О состоянии Сониного здоровья и дальнейших необходимых мероприятиях вас будет информировать Валентина.

Взгляды встретились, шпаги скрестились, высекая искры!

«А она молодец! – с нежданным восхищением подумал Кирилл. – Не девка, а станковый пулемет: злая, кусачая, бьющая по атакующим без промаха!»

Нравилась она ему!

Хотя, мягко говоря, в сложившейся ситуации такие чувства-увлечения совсем уж неуместны. А когда они кого спрашивали про момент, чувства-то?

Понял, что уступит этот поединок даме. Потому что она была права по всем статьям. А он нет. Не прав!

И третий раз за этот день ему пришлось просить «пардону»:

– Простите, – в меру покаянно повинился он. – Я невольно вас обидел, но это от беспокойства за дочь.

Она посмотрела на него внимательно, и только сейчас Кирилл заметил, что выглядит девушка ужасно уставшей, какой-то замученной.

Ему стало неловко.

Даже принося извинения, он кренделя светские выписывал, рисуясь, вкладывая в слова мало искренности, а потому что не чувствовал себя таким уж виноватым, а обязанным конкретно ей чувствовать себя и подавно не хотел.

А что такого?!

По логике, ребенку лучше дома, в своей кровати, а не у тети незнакомой! Тем более у этой соседки, пусть и доктора!

Правильно? Правильно, тем паче что до кровати один этаж!

И денег совершенно логично предложил в такой ситуации – помогла, великое мерси в денежном эквиваленте!

Правильно? Ну… правильно.

Наверное.

Но даже очень уставшие и перегревшиеся от работы «станковые пулеметы» рассусоливать не любят, а бьют по-честному.

– Да бросьте, Кирилл Степанович, – «невольно обидел»! Все вы делаете «вольно» и осмысленно! Вы из роли царя-императора, зорко следящего за своим социально-денежным статусом, ни от какого «беспокойству» не выпадете! И все извинения ваши неискренни!

Стрельнула «очередью» отповеди почти равнодушным, ровным голосом – простая констатация факта, не упрек и не обиженность, но на этом не остановилась.

А достал потому что! Монумент хренов самому себе!

– Я жутко устала, и мне никакого дела нет до ваших выпендрежей! И подыгрывать вам, шаркая ножкой, не собираюсь. Нравится играть в социальную статусность? Да пожалуйста! Но без меня. Мне, простите, это глубоко безразлично. И еще: да, вы доставили мне «беспокойство», но большим беспокойством станет бегание между этажами всю ночь, чтобы проверять состояние Сони и делать уколы при необходимости. Я понимаю, вам так удобней. Мне – нет.

Слушая жалящую точными попаданиями отповедь, Кирилл вдруг осознал, что уже давно примерил и уютно прижился в этом образе отстраненного «царя-императора», так удачно подобранном Катериной, и который удерживал всех на расстоянии.

Он постоянно находился в этой роли, редактируя ее в зависимости от людей, с которыми общался. Это удобно. На самом деле и отсекает лишние вопросы, претензии и ожидания.

Строгий начальник и отец родной для подчиненных, недосягаемый, как губернатор мужику крестьянскому. С обслуживающим персоналом холодно-надменен, позволяя немного снисходительности. С партнерами закрыто ровный, уважительно отстраненный.

С родителями – щедрый сын, по нынешним временам – состоятельный, который решает все их бытовые и денежные вопросы. Снисходительный, как все взрослые, даже очень любящие, дети, уверенные в своем гораздо лучшем знании жизни, чем стареющие родители, и позволяющие себе от этой уверенности назидательно-снисходительное отношение.

Пожалуй, единственные, с кем он разрешает себе быть наиболее искренним, это дети. У них сложились особые отношения, редкостные, основанные на взаимном доверии, уважении и открытости, но… Но и с ними он в роли отца, за которым все решения и последнее слово, и право журить-наказывать и руководить их жизнью.

С женщинами – все по «правилам»: хозяин жизни, щедрый любовник, далекий и недоступный в проявлении чувств, закрытый и не пускающий в свою жизнь – орел, итить его в поднебесье!

С кем, где, когда был откровенен без надобности строгого соблюдения всех этих ролевых игр? Где он сам, истинный Кирилл Бойцов? Когда последний раз расслаблялся и позволял себе быть самим собой, хотя бы в одиночестве?

А может, он теперь такой и есть, Кирилл Степанович Бойцов? При полном наборе социальной значимости, ощущения и несения ее с удовольствием и в соответствии с принятыми правилами?

Он, конечно, жутко испугался за Сонечку, но стоило Катерине уверенным профессиональным тоном убедить его, что ничего такого уж трагического и ужасного не случилось, успокоившись несколько, тут же включился в разговор уже с ней – доктором, женщиной, соседкой.

А это совсем другая песня, как раз подпадавшая под пресловутый статусный расклад, очень напоминающий банальное: «кто ты, а кто я!»

Вот так-то!

И, не успев удивиться и поразиться своему порыву, неожиданно искренне признался:

– Вы правы, – очень по-мужски, без ненужной рисовки.

Даже красиво.

– Простите, Катерина, – и, сделав паузу, добавил, – за все!

Она поняла, что в пакет «за все» входит и непонимание, возникшее между ними во время затопления частных квартирных владений.

Поняла и оценила. И эту красоту простого человеческого обращения оценила.

От необходимости что-то отвечать и принимать словесное извинение освободил робкий звоночек в дверь, писк какой-то придушенный, а не звонок – вернулась с покупками Валентина.

«Ладно, – подумала Катерина. – Считаем, что легкое перемирие установлено».

И что ее вообще потащило в возмущения, пролетарские отповеди буржуазии? Прямо митинг засидевшихся коммунистов! Никак сбрендила!

Будил в ней что-то такое этот мужик! Не самое мирное и спокойное.

Ага! Самое время сейчас психологическим этюдам и самокопаниям с собственным ущемленным «я» ковыряться.

Поспать бы!

Отдав все необходимые инструкции домработнице соседей – про морс, травяной отвар, лекарства, девушка отправила ее мерить температуру Соне и позволила себе первый раз улыбнуться.

– Вы где такую заступницу земли русской нашли, Кирилл Степанович?

Он улыбнулся на вопрос, тоже первый раз.

– Не я, Соня. Она у нас всех сирых и обездоленных подбирает, Мотю, например, и вот, Валентину.

– Широкий спектр участия! – усмехнулась Катя.

– Да уж! Хорошо, они с Максом кошек не любят, считают их животными, которые могут приспособиться к любой среде обитания, а потому в участии не нуждающихся. А то мне не миновать бы кошачьего приюта в доме.

И случилось нечто непонятное – легко, свободно и весело Бойцов рассказал историю Валентины и ее появления в доме. Как старому доверенному другу, с которым можно не выеживаться, не контролировать каждое слово, а непринужденно беседовать.

Ну надо же!

Достала, видать, до глубин каких-то его потаенных Катерина свет Анатольевна!

А появилась она у них в доме около года назад.

Валентина Моторина прожила всю жизнь в глухой сибирской деревне, процветавшей вопреки всей советской действительности зажиточно-работящим населением и соседством с леспромхозом союзного масштаба.

Закончив школу, в которую, на минуточку, ей и другим ребятишкам приходилось добираться каждый день десять километров до соседней деревни, где располагалось управление леспромхоза, а следовательно, «кипела» жизнь, девушка встала перед выбором: что делать дальше?

Собственно, выбор как таковой предлагался из двух вариантов. Первый: остаться в доме родном, ограничившись средним образованием. И второй: поступить в училище при том же леспромхозе и, закончив, обязательным порядком попасть на производство по лесозаготовке, на которое раньше страна отправляла неугомонных и провинившихся.

В первом случае быть ей в девках однозначно, поскольку мужиков в родной деревне наперечет, все почтенного возраста и под зорким приглядом близких к их телам баб. Во втором мужиков поболе и поразнообразней, но все шалые, пьющие дебоширы, замуж, может, и не повезет, но хоть дите родит от кого.

Даже наивная до глупости Валентина кумекала, что перспективка еще та! Но, посовещавшись со всей родней, коей исчислялось полдеревни, решили идти учиться и работать на производстве. И денег заработает, родным помощь. А там уж, как бог даст…

Закончив с отличием училище, девица Моторина приступила к трудовой деятельности по обеспечению нужд Родины древесиной.

И все бы шло себе тихо-мирно по накатанным рельсам, не случись через год у лесозаготовительницы большая любовь к шалопутному гуляке-бабнику, мастеру цеха Лешке.

То ли подустав от красот сибирской природы, то ли шепнул кто наставлением, то ли баб, не охваченных его телесным вниманием в двух деревнях, не осталось, но через полгодика их «любви» и совместного проживания с Валентиной в комнатенке рабочей общаги навострился Лешка в дорогу.

И не куда-нибудь, а в саму столицу!

В Москву! О как!

Провожали, как полагается, – недельным беспробудным застольем, без отрыва от производства, напутствиями, записочками с адресами старых знакомых и дальних, преуспевших оседлостью в самой Москве, родственников.

Словом, все по-людски!

Порыдала Валентина над убывающей любовью, собрала в дорогу дальнюю, слово взяла писать и, подумав, обещала приехать вдогон – чего одному мужику мыкаться – страшно сказать где, ужас, аж, в Москве-то самой! А ежели заболеет или несчастье какое?

А покормить, обстирать, да и пригляд нужен!

Письма ни единого Лешка не прислал, только малую весточку – позвонил по телефону в управление сообщить, что добрался и устроился, и кричать пришлось в трубку так, что легче пешком дойти в ту столицу страшную.

И позвал: приезжай!

Сели всей родней совет держать.

Решили: езжай! А вдруг судьба твоя Лешка этот, кобелина? И главное же, зовет!

Взялась собираться. Все чин по чину – отработала положенное «по собственному желанию» в умирающем наполовину, сто раз уже перекупленном и давно уже не леспромхозе, а каком-то загадочном «ОАО», и название дальше за буквами странное. Опять же гостинцы, без них никак – грибы, брусника отборная, правда-ть, прошлогодняя, варенья-соленья, рыбка сибирская, лося немного – сумищи пудовые!

Поехала!

Провожали всем селом, как на войну, маманя плакала: чего только ж про ту Москву не показывают!! Но по сериалам видать – люди добрые не перевелись-таки ж в той столице!

Добиралась долго, мытарно, перетягивая сумищи, как грузчик, с одного транспортного средства на другое и охраняя, как милиционер на посту, – стащат же в три секунды!

Но это все ерунда!

Был у нее адресок заветный, по которому проживал любимый, матерью его втихаря на Валентининых проводах в ладошку засунутый, от людского любопытства.

Отыскала его Валентина! Ох, и намыкалась по тому городу страшенному, пока искала-то! Вспоминать жутко! А денег порастратила!!

Да только…

Позабыл о ней возлюбленный уж давно – зазывал, слова говорил по телефону ласковые, да позабыл! Нашел другую любимую, городскую, настоящую ба-а-арышню! В Подмосковье, с пропиской. Уже и жениться успел на этой прописке!

Порыдала девушка на кухне у той «прописки», спасибо, Господи, женщина оказалась сердечная, сразу взашей не прогнала, ночевать оставила, выслушала.

Возвращаться опозоренной в деревню никак нельзя! Срам-то какой!

Съездила за новым счастьем!

Да и жена Лешкина надоумила: зачем уезжать и здесь можно устроиться, и – дай ей Бог здоровья! – повезла на следующий день Валентину в Москву, к каким-то своим знакомым, кавказцам, представила.

Для работы, значит, продавщицей в ларьке.

Ох и намыкалась она!!!

Можно представить, что досталось девушке из забубенной глухомани, при такой девственно-хрустальной наивности, доверчивости, на грани клинического идиотизма, оказавшейся волею случая в чистилищном котле под названием «Москва».

Какие силы охранили ее от самого худшего? Наверняка сибирские шаманы расстарались, да смелые ангелы-хранители!

Желающих до ее налитого могучего тела, с румянцем в пол-лица, голубыми наивными глазищами, косищей до попы и вызывающей эротический коллапс у мужиков величественной грудью, имелось количество неисчислимое! Как в бордель не попала – вопро-о-ос!

Бог охранил, не иначе!

А еще Валентина умела считать, он же – охранитель и заступа – Господь, наградил уникальной способностью к математике и разного рода подсчетам, как кассовый аппарат с гигабайтами памяти.

Весь подотчетный товар, стоимость, приход-расход, держала в голове, но и записывать не ленилась. А если учесть, что охранник особо не требовался: когда ночью в ларьке работала, при необходимости сама шалупонь мелкую громовым голосом и пудовыми кулачками разгоняла, – то поставить ее на пресловутый и известный всем продавцам ларечного бизнеса «счетчик» не удалось ни одному хозяину.

И еще повезло: первый хозяин, у которого работала, армянин, оказался порядочным человеком и многому ее обучил. Первое: держи документы при себе, и не просто держи – прячь, да так, чтобы не смогли достать, кому охота, и в руки никому не давай, как бы ни уговаривали. Второе: принимаешь товар, сдаешь – заставь расписаться хозяина и сменщицу под накладными, что принял-передал! Они, конечно, фикция, тьфу, бумажка, но хоть какое прикрытие. Третье: старайся сдавать деньги, передавать товар не один на один, а чтобы третий кто был свидетель. Четвертое: с ментами дружи, изворачивайся, как можешь, дурой прикидывайся, намекай на серьезного покровителя, но упаси бог сдаваться на интим, как бы ни стращали!

Эти правила Валентина запомнила как «Отче наш», придерживалась их неукоснительно и еще всяких, по мелочи, наставлений.

Может, так бы и продвигалась ларечно-трудовая деятельность сибирской дивчины, да только статус незарегистрированной обездоленной гражданки давал широкий спектр для манипуляций устроившимся и упакованным хозяевам.

Но сибирские боги зорко приглядывали за непутевой дочкой. И в момент полного и окончательного краха карьеры ларечной продавщицы свели ее с Соней.

В семье Бойцовых нужда в домработнице имелась, всегда срочно и дефицитно.

Как только дети убедились окончательно в своей нужности-пренужности отцу, пережив два года возле его кабинета, работа Кирилла Степановича и совместный быт наладились. Вернувшись в «домашнее» проживание, встала насущная проблема в необходимости помощницы в управлении домашним хозяйством.

Первое время их нанимали и увольняли совместными усилиями его родители и все та же неизменная няня, отец не вникал. Появился в доме какой-то новый персонаж, потом исчез, не до того!

Но через год няня уволилась, к всеобщему расстройству и огорчению.

– Не могу, Кирилл Степанович! – плакала от бессилия она. – Сердце совсем подводит, возраст! Да и дети самостоятельные, двенадцать и тринадцать, они за мной больше приглядывают, чем я за ними.

Ну что тут скажешь?

Он помог чем мог – врачи, обследования, санаторий хороший, ремонт достойный в ее квартире и денег на спокойную старость.

А вскорости и родители отбой дали:

– Ты извини, Кирюша, совсем сил не стало ездить к вам сюда, за детьми присматривать да за домработницами твоими. Они теперь такие хитрые, ушлые стали, все обвести норовят. А мы с отцом нервничаем. Ты уж сам как-нибудь разбирайся. Не обижайся, сынок!

Сели рядком с детьми, обсудили создавшуюся ситуацию и постановили: он звонит в агентства, нанимает персонал на испытательный срок три месяца, оплачивает, а как ведется хозяйство и что за человек этот «персонал», присматриваются и решают дети.

Так получилось, в Максиме и Софье он не сомневался, от своей непростой жизни они как-то слишком рано научились разбираться в людях да и в жизни как таковой. Конфликты с барышнями, претендующими на звание профессионалок в области ведения хозяйства, исключительно чужого, возникали постоянно. Выслушав обе стороны – барышень и детей, Кирилл принимал решение об увольнении. Впрочем, его мнение всегда совпадало с мнением детей.

В один из таких периодов без домработницы и вошла в их семью красавица Валентина. А дело было так.

Николай вез Соню с Максимом из школы домой, а поскольку хозяйством в этот период занимались дети самостоятельно, ответственная девочка вспомнила, что им нужны фрукты-овощи и попросила притормозить машину у ларьков.

Подошла к одному из овощных ларьков, осмотрела выставленный на витрине товар, определилась, что брать:

– Будьте добры! – не увидев продавца за прилавком, позвала Соня.

В ответ на ее призыв раздались басистые рыдания, кто-то хлюпнул звучно носом и сквозь слезы пообещал:

– Я сейчас взвешу! Я сейчас!

Перед клиенткой в ларечном окошке оказалось не лицо, а впечатляющий женский бюст, обтянутый форменным синим халатом и поверх него голубеньким фартучком, ходивший ходуном, вверх-вниз, от сдерживаемых всхлипов. Владелица «выдающейся» достопримечательности никак не могла успокоиться и все уговаривала юную покупательницу:

– Вы… вы… только -ик! – не… уходите! Я…а сейчас! – и продолжила рыдания.

Надо знать Соню! Никуда она уходить не собиралась, хоть оттягивай, а настроилась принять активное участие и оказать посильную помощь в беде неизвестной продавщицы.

– Да что случилось у вас? – деловито спросила девочка с фамилией Бойцова. – Умер кто?

Бюст из окошка исчез, вместо него образовалось лицо молодой симпатичной женщины с голубыми огромными глазищами, с румянцем на щеках, мокрое от изливаемых слез.

– Не-е-ет, – скривилось лицо, готовясь к выдаче очередной порции слезной жидкости. – Не-е уме-е-ер!

Слезы воспоследовали заявлению.

– Ну-ка! – прикрикнула на нее властно девочка. – Харе рыдать! Быстро говорите, что случилось!

От неожиданности тетка замолчала и плакать перестала, захлопала на мелюзгу глазищами и икнула…

И, вытирая мокроту со щек внушительными кулаками, сморкаясь в край рабочего фартука, поведала банальную, по сути, историю о приставании хозяина-кавказца, к которому «вот токо чо, с месячишко как» устроилась работать «с повышением» от лотка тряпичного уличного в теплый «павильен». Так ладно бы он один приставал и домогался, так и его родственники-помощники проходу «не дають».

Для одного из горячих кавказских мужчин сие неосмотрительное настойчивое ухаживание закончилось плачевно. «Вчерась, когда он полез ее за титьки хватать, приложила его по буйной черной головушке кулаком. Он в больнице, а ее погнали с работы, вот, последние часы отрабатывает! И тепереча уж точно никуда не возьмут, они же все «друг дружку» знают, аж по всей Москве, а может, за пострадавшего и убьют совсем».

– И… и денег с меня тепереча требуют… за энтот… за ущерб!

И подивила новым мощным потоком слез.

Сонька хохотала, сгибаясь пополам и хватаясь за живот от непосредственности рассказа, вызвав удивление продавщицы, поспешившей оправдаться:

– Да я и стукнула-то несильно! А он враз как грохнется и лежит! Хлипкий совсем, одно название: кавказец!

Девчушку совсем разобрало, не разгибаясь, она аж плакала от хохота и все махала ладошкой, прося больше ничего не говорить, а то нет сил! Отсмеявшись, отдышавшись, решительная и самостоятельная дочь Бойцова приказала:

– Так! Давай, взвесь мне самых лучших, отборных фруктов-овощей, а потом закрывай лавочку, и пойдем!

– Кудай-то? – впала в ступор действующая боевая единица феминисток.

– Тудай-то! – передразнила Сонька. – Не в милицию, не боись! У тебя документы с собой?

– Да… – подозрительно призналась дама.

– Вот и хорошо! Как тебя зовут?

– Валентина.

– Валентина, хочу предложить тебе другую работу. Готовить умеешь?

– А то как же ж! – попыталась обидеться девушка.

– А убирать, гладить там?

– Дак вы чо такое спрашиваете? – растерялась, уж не зная что и думать, Валентина.

– Нужна работа?

– Тепереча нужна!

– Вот я тебе «тепереча» и предлагаю! Правда, с испытанием, но уверена, ты справишься! – утверждала все решившая Соня.

– А как же долг на мне за ущерб-то! Дак и не отпустит меня так вот запросто никто!

– Ты расписки о долге подписывала? – прокурорским тоном спросила девочка.

– Да господь с вами! – махнула обеими ручищами Валентина, создав легкий ветерок. – Научены! Никаких подписей!

– У них есть твои документы? Ты на трудовой работаешь?

– Еще чего! Документы им мои! Данные есть и энта, как ее, ксерокопия!

– Вот все и уладилось, – успокоила Соня. – Давай, взвешивай все самое лучшее, и побольше. Сейчас тебе, Валентина, предстоит готовить!

Нагрузив пакетами с покупками несостоявшуюся любовь кавказца, Соня самолично присутствовала при передаче ключей от павильона и накладных на товар «ответственному» смотрящему за ларечную сеть, предварительно позвав для подстраховки водителя Николая, сказавшего пару «остужающих» слов сунувшимся было в разбирательство «горячим горным парням», и затолкала переполошенную стремительными переменами Валентину в машину.

Когда вся компания поднялась в квартиру, Николай первым делом попросил у Валентины документы.

– В руки чужие не дам! – отрезала «наученная» девушка. – Смотрите у меня!

Пришлось Николаю диктовать начальнику службы безопасности Бойцова, Крапивину, данные «из рук» Валентины, не выпускавшей паспорт.

После чего Макс, Соня и привыкший к таким мероприятиям Николай устроили Валентине испытательный тест – приготовить ужин.

– Дак разве ж это работа, готовить-то? – поглядывала с сомнением на всех троих испытуемая. – Вы б чо посложнее сказали!

Она без лишней суеты, но расторопно, умело и как-то очень по-домашнему ладно хлопотала у плиты, не переставая говорить ни на полминуты, рассказывая о своих «мыканиях» столичных. И так это изображала в лицах, мимикой, жестами, с искренним неподдельным удивлением поведению «энтих москвичей», что вся троица слушавших ухохатывалась за столом до жгучих слез.

– А он эндак обнял за плечи-то разок, а и другой. А я чой-то и не поняла, чего хотел?

– Да твоего белого тела! – смеялся Макс.

– Ой, да вы скажите, Максим Кириллович, – отмахнулась с сомнением Валентина. – На кой ему тело-то мое? Для опытов, чтой ли, или на энти… как их, органы? Я читала в газете одной, что людей-то похищают для энтих дел!

– Больше не могу!! – взмолилась Сонька, чуть не падая со стула.

Вот такую картинку застал вернувшийся с работы отец. Удивился, сел за стол к компании ужинать тестовыми блюдами и присоединился к общему набиравшему обороты хохоту.

Валентина молчать не умела и, накрывая стол с помощью Сони и Макса, все рассказывала о чем-то.

– Папуля, мы ее возьмем! – решительно заявила дочь. – Мы с Максом Валюше поможем освоиться, введем в курс дел, обязанностей, поможем во всем!

– Па! – подхватил традиционно Максим. – Готовит она: за-ши-бись! Никогда ничего такого вкуснющего не ел! Ей надо срочно помочь с регистрацией и платить так, чтобы могла квартиру снять и на нормальную жизнь хватало!

– Коля? – приподнял вопросительно бровь Бойцов.

– Крапивин проверяет. Я позвонил, – ответил тот и быстренько стащил с большого блюда кусок дымящегося пирога, выставленного на стол Валентиной.

Бойцов потом не раз мысленно благодарил Бога за то, что тот привел в их дом Валентину. Она была абсолютно надежна, отдав всю преданность и любовь их семье, став, по сути, ее членом ответно любимым. Дети взяли ее под свою опеку и души в ней не чаяли, а она, в свою очередь, взяла под опеку всю семью Бойцовых.

Как они вообще жили без нее?! Не-по-нят-но!

– У Сони с Максом далеко идущие планы. Они намерены устроить жизнь Валентины самым наилучшим образом. Для этого отправляют ее учиться, – мягко улыбаясь, рассказывал Кирилл.

– Куда? – заинтересованно спросила Катерина.

– Это сейчас в стадии рассмотрения вариантов, но цитирую: «комп, прямо сейчас – обязательно! Английский – обязательно!» Ах да, «замуж, семья-дети – обязательно!». Кандидатуру будущего мужа дети подыскивают, как заправские свахи.

– Тридцать восемь и шесть, – шепотом сообщила героиня повествования, войдя в кухню.

– Хорошо, – кивнула Катерина – Спит?

– Спит, – улыбнулась домработница.

– Так, – перешла к раздаче распоряжений Катерина. – Мне необходимо поспать пару часов. Ты, Валентина, посидишь с Соней, каждые полчаса меряй температуру, если поднимется больше тридцати девяти, буди меня. Когда проснется, давай пить как можно больше, чередуй морс и травяной отвар. Кирилл Степанович, вы, в принципе, спокойно можете вернуться на работу, до вечера она будет спать, состояние стабильное, никакой опасности нет. Но если хотите, оставайтесь.

– Я пойду. Если останусь рядом, изведусь от беспокойства, глядя на нее, – решил Бойцов, поднимаясь со стула. – Валентина, звони и сообщай, как у нее дела.

– Та обязательно, Кирилл Степанович, – поклялась она.

Ни Бойцов, ни Катерина не стали исправлять это ее «та».

Воронцова проснулась от чего-то необычного, чудесного. То есть еще до пробуждения, во сне, нечто радостное, неизвестное вызвало улыбку, окутывая уютным теплом изнутри, и, проснувшись, она старалась подольше сохранить это ощущение. И все пыталась понять, что же это такое замечательное?

Сообразила! По квартире распространялся еле уловимый совершенно потрясающий запах домашней еды. Пирогов – точно, мясного какого-то блюда и еще чего-то вкуснющего!

Да откель такая благодать-то?!

Неизвестная ей вообще. И в принципе само собой неизвестная!

Откуда Катеньке Воронцовой знать подобные чудесные ароматы? Бабушка готовила простую «питательную» и, безусловно, полезную еду, без изысков и многочасового стояния у плиты. И ее научила незамысловатости кулинарии. Девушка готовить не любила, да и некогда было. Так, самое простецкое – яичницу, супчик куриный, картошку жареную, отбивные, ну все, что попроще и побыстрей. Последний раз готовила серьезно, с доступным ей выкрутасом, когда Тимофей приезжал в прошлый раз.

А так, повседневно, перебивалась бутербродами на скорую руку, иногда с коллегами ходили в кафе для посетителей в их больнице, но чаще в столовой своего хирургического отделения, и то, если вспомнит, что голодна.

Единственное, к чему имела пристрастие доктор Воронцова, так это к хорошему кофе. Покупала всегда отборные зерна, дорогущие, молола до только ей известного состояния размолотости, сама варила, не доверяя никому, и дома, и на работе не ленилась. Специально купила и поставила в кабинете кофемолку и маленькую, на две конфорки, плиту.

Разузнав про это ее пристрастие, благодарные родители преподносили в подарок.

А она брала!

Ни денег, ни цветов-конфет, никаких иных презентов не брала и отказывала сурово, а вот кофе – слаба! – брала!

Катерина, как на веревочке или как гвоздик к магниту, пошла на чудные запахи. В кухне царила ля-по-та!! Вместе с ее исполнительницей, кудесницей Валентиной.

– Катерина Анатольевна, температура выше тридцати девяти не поднималась. Сонечка просыпалась несколько раз, я ее поила, как велели, но кушать отказывается, как ни уговаривала. В туалет сводила, но она, бедная, потеет все время, – отрапортовала исполнительная сиделка.

– А есть ей, пожалуй, не стоит сегодня, раз не хочет, – кивнув, пояснила Катерина. – Но ты, я смотрю, не удержалась, наготовила.

– А то как же! – всплеснула «ручками» барышня-крестьянка. – Вы же не емши, с работы, да и Кирилл Степанович приедет. Звонил. Рабочему человеку есть надоть!

– Надо, – поправила врач. – А как ты умудрилась готовить и за Соней смотреть?

– Так ведь двери у вас из кухни в комнату раздвижные, вот я и раздвинула. Готовила и за Сонечкой смотрела.

Понятно, как распространились небывалые ароматы по всей квартире, проникнув в Катеринин сон.

– Ладно, – без сопротивления сдалась хозяйка. – Сейчас «рабочий человек» осмотрит больную и будет есть.

Соня спала. Это хорошо! Спокойно, без метаний, без хрипов в легких и заложенности носоглотки. Катерина посмотрела на градусник, лежавший вместе с лекарствами на журнальном столике у дивана, – тридцать восемь и две десятых градуса, последняя температура. Перевела взгляд на настенные часы: восемь часов десять минут вечера. Посмотрим, что к ночи будет, наверняка поднимется.

О господи! Восемь часов вечера, это сколько ж она спала?

Прозвенел короткий звонок в дверь, не вызывая вопроса, кто бы это мог быть. А мог быть только один господин.

Катя вышла из комнаты навстречу входящему в квартиру Кириллу Степановичу Бойцову. Дверь поспешила открыть расторопная Валентина, видимо на время взяв обязанности по домоуправлению Катерининым хозяйством. Если быть точной, то не ее, а сестры Лидии.

– Сонечка спит. Температура высокая, но не критичная, – вместо приветствия сообщила доктор Воронцова. – Хотите посмотреть на нее?

– Поверю вам на слово, – сделал попытку улыбнуться сквозь усталость он. – А то заставите руки мыть, пиджак, галстук, обувь снимать, а у меня сил нет.

– Ой, – запечалилась Валентина. – А руки-то все равно мыть придется! Ужин же!

Катерина с Кириллом переглянулись, обменявшись смешинками в глазах.

– Помою, Валь, не переживай уж так!

На ужин предлагалось меню ресторана «Русская кухня», а именно: щи с молодой капустой, пирог с капустно-мясной начинкой, мясное жаркое и молодой картофель к нему, в виде гарнира, овощной салат, малюсенькие сладкие пирожочки к чаю, и так, «по мелочи:» конфетки-печенья, бублики, печеные яблоки. Стол, заставленный яствами, потрясал разнообразием предложения.

– Ничего себе! – испугалась Катерина грандиозности «банкета» и перевела изумленный до всех глубин души взгляд на соседа. – И что, у вас вот так всегда?

– Почти, – улыбнулся он. – Сегодня Валентина расстаралась, думаю, специально для вас. Но надо признать, нас балует постоянно, ребята мои отсутствием аппетита не страдают.

– Э-э, – махнула раздосадованно дланью домработница. – Да не в коней корм-то! Худющи, как жерди! Подростки, чо уж теперь!

– Садись, Валюш, давай трапезничать, – распорядился Кирилл.

– Да не, я уже откушала. Чай буду с вами пить. Пойду к Сонечке, пора температуру мерить, а вы уж ешьте, будьте любезны!

– Валентина! – рассмеялась Катя. – Ты уникум! Шедевр! Редкое явление!

– Это как это? – решила прояснить для себя непонятный комплимент «редкое явление».

– Иди уже! – отмахнулась, смеясь, хозяйка квартиры. – Потом объясню.

Они ужинали, разговаривали. А ей все казалось, что она попала в чужую жизнь, забрела случайно, оказавшись в нереальности, уж как-то неправдоподобно было вкусно, уютно, спокойно, и все тянуло в определение: «по-семейному» – мирная тихая неспешная беседа за ужином двух уставших, вернувшихся с работы супругов.

Что такое «по-семейному», не знала в принципе, но предполагала, что вот так, как сейчас, а еще за столом сидят дети и все рассказывают, как провели день, делятся новостями и впечатлениями. Весело, со смехом, юмором и спокойной уверенной радостью, что у них есть этот стол, за которым собирается вся семья по вечерам, и все они есть друг у друга, и любовь охраняет их незримо… и, наверное, это и есть счастье.

Девушка вдруг расстроилась и разозлилась на себя, что позволила этим мыслям предательски влезть в сознание и нарисовать идиллическую картинку, будоража детские обиды и взрослое понимание, что у нее не было такого. Да и не будет никогда.

Расстроилась, одернула себя мысленно, зыркнула на Бойцова, с удовольствием уплетающего горячий пирог.

– Кирилл Степанович, а где Максим? – предложила она нейтральную тему.

По опыту знала, что любящие родители могут часами рассказывать о своих чадах, главное, чтобы кто-то согласился слушать.

А слушать доктор Воронцова умела. Правильно слушать, улыбаясь, кивая, поддакивая и соглашаясь, направляя рассказ вопросами в нужное русло, вылавливая информацию о прошлых травмах, болезнях, недомоганиях и диагнозах детей, о которых восторженно-влюбленно повествовали родители.

– Максим у матери, в Лондоне, – ответил он.

Катерина кивнула, поняв, что последует расширенное продолжение и без ее наводящих вопросов.

– Они на все каникулы ездят к ней. Раньше то в Питер, то в Прагу, то во Францию, а последние три года Лиля с мужем живут в Лондоне постоянно. В этот раз Соня ехать на все каникулы отказалась, решила начать трудовую деятельность, отягощенную практикой в разговорном французском. Вот и поработала!

– Думаю, ее трудовая деятельность не виновата, – легко заступилась Катерина. – Скорее всего, разгоряченная постояла под кондиционером.

– Разгоряченная работой! – с нажимом настаивал на своей версии Кирилл.

– Я скажу вам то, что говорю всем родителям: вы не в состоянии уберечь ребенка от всех возможных бед и несчастных случаев и спрятать от жизни невозможно, предугадав все напасти и застраховав от них. Есть определенные правила безопасности, основные, которые родители обязаны соблюдать: поведение в городе, на дорогах, в быту, те, о которых все знают. Но есть огромное количество случаев, которые невозможно предугадать. Так бывает, и все.

– Не думаю, что родителей это успокаивает.

– Как правило, нет. Но когда чадо болеет, родительское самобичевание, что «не уберегли», вредит и ребенку и врачам. В это время пациенту жизненно необходим положительный настрой всех окружающих: «Мы рядом, мы поможем, мы любим тебя, и вместе победим все болезни!» Дети, как особо чувствительные антенки, улавливают малейшее настроение родителей и настраиваются на их волну. Ты в негативе, слезах и чувстве вины – ребенок тяжелее переносит болезнь; ты в позитиве, в уверенности – скорее и легче выздоравливает.

– А если действительно родители виноваты, то самое «не доглядели»? – заинтересованно спросил Бойцов.

– Да, как правило, они и недоглядели! – докторским тоном объясняла Катерина. – Но давайте сначала вылечим дитя, а потом уж сколько угодно обвиняйте себя и разбирайтесь со своей совестью, выводы делайте, к психологам ходите, усильте бдительность и контроль, в церкви грехи замаливайте, но потом! Знаете, сколько я выслушиваю каждый день слез, стенаний, самообвинений родительских? Они ведь врачам каются, как попу, ожидая, что тот снимет с них чувство вины, уверив, что они ни в чем не виноваты!

– И тогда вы говорите им то, что сказали мне – «спрятать от жизни невозможно»?

– По обстоятельствам. Родители делятся на нытиков и бойцов. С первой категорией и отчитывать и прикрикивать приходится постоянно, чтобы взяли себя в руки и помогали, а не вредили нытьем. А вторые – это наши помощники, своим настроем проделывают огромную работу по реабилитации ребенка.

– А вы жесткий доктор, Катерина, – непонятно, похвалил или попенял Кирилл.

– Если позволю себе сантименты и жалость бабскую, буду детей терять на столе и после операции.

– А теряли? – осторожно спросил он.

Она помолчала, не понимая, зачем рассказывает все это незнакомому, по сути, мужику? Понесло ее о работе распространяться! С чего спрашивается?

– Да,– все-таки ответила. – Двух. Двух мальчиков.

И захлопнулась. Кириллу даже почудилось, что услышал звук смыкания створок раковины – хлоп! – и все, откровения, для которых немного приоткрылись глубины жемчужницы, закончены! Словно выставила перед собой предупреждающий плакат: «Не трогать! Мины!»

Мины, оно, конечно, мины, но все равно полез, не мог не полезть в силу своего бойцовского характера.

– Почему так произошло?

Катерина Анатольевна посмотрела на него вдумчиво-недобро, наверное прикидывая, как далеко и доходчиво его послать, и…

И ответила почему-то:

– Болезнь в обоих случаях была безнадежно запущена. Их отказались оперировать.

– А вы взялись, – понял Бойцов.

– Взялась. Хоть один шанс из сотни, но шанс, и его надо использовать.

– Что, досталось потом за этот шанс?

– Да при чем здесь это, – без эмоций, ровно, как о хронической неизлечимой болезни, с которой уже смирился до самой смерти. – Дети погибли.

– Кто погиб!? – трагически-перепуганным шепотом вопрошала вошедшая неслышно Валентина.

– Никто! – подобравшись, отрезала Катерина, мысленно дав себе пинка за ненужное откровение.

Почему этот мужик так на нее действует?! Как умудряется внедряться в ее сознание, раздражая, будоража, заставляя говорить на запрещенную тему? А?!

– Ох те! Напугали! – приложила ладонь-десницу к величавой груди домработница. – Катерина Анатольевна, тридцать восемь и восемь.

«Так, – подумала Катерина. – За полчаса на шесть десятых градуса! Ночь грядет «веселая»! Ну что, дотрынделась на профтемы, врачица?!»

И, посмотрев на обеспокоенные две пары глаз, «включила» доктора:

– Так, Валя, принеси пару полотенец и в чем Соня спит. Пижама, сорочка?

– В больших футболках, – ответил Кирилл.

– Тогда штуки три футболки.

Боевым слоном Валентина ринулась исполнять задание, чуть ли не сметая все на своем пути. Дождавшись звука захлопнувшейся входной двери, хозяйка квартиры приступила к пояснениям успокаивающим деловым тоном ожидаемого протекания болезни папаше:

– Кирилл Степанович, ситуация такая: я сделала снижающие температуру уколы, и мы даем таблетки, но судя по тому, что температура не опустилась ниже тридцати восьми градусов, болезнь не отступила. Будем надеяться, ночью наступит переломный момент. Я объясню, как это происходит. Когда простуда отступает, температура резко падает, Соня станет сильно потеть, в это время ее надо вытирать насухо, переодевать и поить. К утру наступит сильная слабость, но это начнется процесс выздоровления.

Именно так: в утвердительном, а не предположительно-ожидаемом тоне. Как обычно. Работа.

– Я останусь с ней, – отсалютовал отцовской любовью Бойцов.

– Как хотите. Есть гостевая спальня, можете расположиться там, но это не обязательно, вдвоем справимся.

– Я останусь. Соне надо видеть и знать, что я рядом.

– Как хотите, – повторилась она и внезапно спросила. – Что у вас со спиной?

– В каком смысле? – сделал попытку уйти от прямого вопроса Кирилл, застигнутый врасплох.

– В том смысле, что у вас больная спина, – ровно ответила Катерина.

– Откуда информация? – придал грозность взгляду и тону мужчина.

– Але! Кирилл Степанович! – остудила его пыл Воронцова, даже ладонью просемафорила перед его лицом. – Я не конкурирующая фирма и не засланный казачок в вашем бизнесе! Я врач, хирург, надеюсь, что хороший, достаточно квалифицированный, чтобы определить по осанке и движениям болезнь позвоночника. Так что у вас со спиной?

– Наверное, вы все-таки хороший врач, – пробурчал тот, сдаваясь. – Позвоночник у меня поврежден. Давно.

Спина была пожизненным страхом и заключением Бойцова. Привычным, постоянным, ставшим ручным, с набором «инструментов» для контроля над болью – как лежать, спать, вставать, садиться, наклоняться, одеваться, сидеть, выходить из машины, – как жить, постоянно контролируя боль в обертке страха.

Несколько лет подряд, в летние каникулы, Кирилл командовал студенческим стройотрядом. И у него это прекрасно получалось – и строить, и командовать.

И получалось, и нравилось.

Летом, после четвертого курса, повез свой стройотряд на назначенный им объект. Как водилось и уже мало кого удивляло, начальники участков, прорабы да и рядовые строители нехило зарабатывали на студентах и самой стройке, воруя все, что возможно, подсовывая вместо удачно стибринного списанный, бракованный материал, в том числе и гнилые доски для строительных лесов.

Кирилл клал кирпич на третьем этаже возводившегося здания, отступил на шаг назад от кладки за бутылкой воды, стоявшей на краю деревянного настила, подальше от летевших цементных ошметков, доска под его ногой проломилась, и он полетел вниз.

Спиной.

Не успел понять, что произошло. Если бы доска разломилась с предупреждающим звуком, он, может, и сообразил бы, и успел ухватиться за поручни, ну хоть как-то попытался удержаться, предупрежденный звуком ломающейся древесины. Но наступил ногой именно в то место, где доска прогнила до трухлявости.

Летел вниз спиной и видел над собой голубое до нереальности небо, летящие следом обломки доски, деревянную труху, удаляющийся край кирпичной кладки, от которой только что отступил.

Летел, раскинув руки и ноги в стороны, осознавая, ощущая и запоминая каждый микрон времени падения, словно время растянулось, как в замедленной киносъемке.

Упал спиной на песочную кучу.

На всю оставшуюся жизнь он запечатлел в памяти пыточную видеосъемку, по долям секунд записавшую полет до песочной кучи со всеми ощущениями, подробностями, деталями.

Эту запись память прокручивала раз за разом кошмаром во сне. Кирилл просыпался в холодном поту, забывая дышать от заново пережитого ужаса, засыпал и все видел сначала.

Три месяца полной неподвижности на больничной койке. Врачи уверяли – в рубашке родился: не убился, не сломал шею, позвоночник не раздроблен, но… Но получил такой «букет» по всему позвоночнику, что ходить, вставать, двигаться вряд ли когда-нибудь сможет. Дающее хоть малую толику надежды врачебное «вряд ли» через три месяца сменилось категорическим – «не будете»!

Закованный в корсет Бойцов хрипел от бессилия, злости, перекрывавшей дыхание обиды на жизнь, просыпаясь по нескольку раз за ночь от безмерной боли и повторяющегося кошмара, воспроизводившего запись секунд падения, изменивших его жизнь.

Через три месяца его перевезли домой, к родителям, все, что могла, медицина для него сделала, оставив лежать на специальной кровати дома, навсегда!

Накануне транспортировки из больницы домой ночью к нему в палату пришел его лечащий врач. Личностью доктор был весьма колоритной, врач от бога, талантливый, смелый, внешностью и отдаленно не напоминавший причастность к столь гуманной профессии, а откровенно смахивавший на зека-убийцу. Огромный, с ручищами-кувалдами, с закатанными до локтей рукавами белого халата, открывавшими во всей красе буйную черную поросль, с лицом преступника – перебитым носом, тяжелыми надбровными дугами, с коротким ежиком волос.

Он поставил стул возле его койки, сел и без предисловий и размазываний словесных разъяснил Кириллу варианты его будущей жизни.

– Хочешь быть нормальным, дееспособным мужиком и человеком, у тебя есть единственный шанс – вот!

И протянул пачку листов с подробной инструкцией и рисунками комплекса сложных упражнений.

– Это на всю жизнь. С постепенным увеличением нагрузок. Утром и вечером. Каждый день. Первые месяца четыре, пока не накачаешь сильный мышечный каркас, никакого секса, никаких тяжестей и нагрузок на позвоночник, плюс обязательное, три раза в неделю, плавание, когда двигаться в полном объеме сможешь. Начинать придется через боль, лежа. Долго лежа. Терпи, не рвись вскакивать, навредишь. Садиться, ложиться, вставать, двигаться так, как написано. Строго. Никаких отступлений от инструкций. Спать только на спине, на жесткой ровной поверхности, вместо подушки – валик под шею. Можешь привязывать себя первое время, пока не привыкнешь. Здесь все подробно написано, и то, как теперь будешь жить, что есть: диета особая, витамины, минералы это обязательно. И вот еще что, постарайся отказаться от обезболивающих. Обещаю: боль будет нечеловеческая, но сдашься, обезболишься раз-другой, впадешь в зависимость, и, главное, не сможешь чувствовать упражнения, а их чувствовать надо всем организмом. Вот тебе ксерокопия, – протянул еще одну пачку листов, поменьше первой. – Это методика по управлению болью одного известного мастера боевых искусств, к сожалению запрещенного у нас в стране.

– Как я понял, это на всю жизнь? – переспросил Бойцов.

– Да. Постепенно, если упрешься, захочешь до одури и не сдашься, научишься с этим жить и замечать перестанешь. Станешь полноценным человеком, которому все можно, кроме некоторых видов спорта, например конного и еще нескольких, ну, думаю, без этого спокойно проживешь. Зато заимеешь свой индивидуальный стиль жизни: спорт, еда, привычки. Я тебя, парень, как Марья-искусница, блин, собирал, не подведи меня. Я в тебя верю.

– Сколько времени понадобится, чтобы полностью восстановиться?

– Тебе покажется, что вечность. Если все до запятой будешь выполнять, не давая сбоев, месяцев восемь. Ну а если кишка тонка, спокойно можешь начинать пить водку от жалости к себе, ненавидеть здоровых, обвинять жизнь, а через полгодика милости прошу в наше отделение для безнадежных, теперь уж навсегда.

Навсегда Кирилл не хотел! Ему был двадцать один год, он был женат, шел на красный диплом и хотел жить до одури. И жить полноценно.

Первые четыре месяца после больницы, как и обещал доктор, показались вечностью и стали его, Кирилла Бойцова, персональным адом со всей атрибутикой.

Сразу отказался от обезболивающих, практически не спал, разрываемый непереносимой болью, от которой растекались черными ручейками буквы перед глазами на страничках листов, обучающих управлять этой злобной сукой. Сознание снисходило, выключая его ненадолго, давая забыться немного обморочным сном, но там поджидал привычный кошмар – голубое небо, удаляющийся край кирпичной кладки и медленно летящая за ним деревянная труха.

Упражнения, упражнения, упражнения, усиленная учеба, наверстывание упущенного за время, проведенное в больнице, и яростное сопротивление отчаянию и неверию в победу, накрывающим с головой своей зловонной жижей.

На злости, на русском мужицком «хрен вам!», через слезы, сопли, пот, понос отказывающегося работать от постоянной боли желудка, вонь, отчаяние, панику и… И манящую сладостную мысль: закончить все мучения в один момент – сдаться, перестать бултыхаться понапрасну, ведь нет больше никаких сил, и не кончатся эти адовы круги никогда!

Родителям сразу сказал:

– Хотите помочь – не мешайте! Поддержите. Я могу только сам. Либо смогу, либо нет!

Они молодцы, все правильно поняли и знали его лучше, чем он сам себя. Конечно, переживали ужасно, и мама плакала, и рвались помочь, облегчить страдания сына, и сомневались, и мучились, но все это за пределами его комнаты, так, что Кирилл ничего не видел и не слышал. К его комнате отец с мамой подходили собранными, деловитыми, помогая делом, любовью и верой в него.

С Лилей все сразу стало сложно.

Она была совсем молоденькой, восемнадцать лет, что могла знать об отчаянии, боли непереносимой, безысходности, пораженческой мысли о смертельном акте милосердия к самому себе! Жена старалась, старалась помочь, как могла, как ей казалось правильным: все время целовала, гладила жалостливо и рыдала, оплакивая скорее себя, чем его. И Кирилл отослал ее от себя. Домой к родителям, пока не встанет.

Жестко.

– Лиля! – попытался объяснить он. – Мне нельзя сейчас ничьей жалости! Я сдамся! Ты жалеешь, плачешь, смотришь как на инвалида! Мне нельзя этого сейчас, понимаешь!

– Я не буду, не буду! – обещала она, продолжая рыдать, и кидалась его обнимать.

А он отталкивал, отрывая от себя ее руки. Эти слезы, жалость беспросветная были для него дорогой к больничной койке, теми миллиграммами, которые перетянут чашу весов. Потому что до жути, до крика, застрявшего в горле, хотелось пожалеть себя, все бросить, сдаться, признавая поражение!

Нет, все, нет никаких больше сил, и все чаще навестить приходит отчаяние, задавая вопросы: зачем так себя истязать, и проку пока не видно, и будет ли он, тот прок? А ведь тебя и так любят, жалеют и прощают, и будут любить, и жалеть, калеку убогого…

Сдаться! И придет ненависть самого к себе, Лили к нему, сломавшему вместе со своим позвоночником ее молодую жизнь, и не бросишь же просто так, муж все-таки!

Кирилл смог уговорить ее пожить у родителей. Она приходила, навещала, приносила лекции и задания из института, очень старалась не плакать, но с жалостью справиться так и не смогла.

А он отгородился стеной не только от нее, ото всех – забором! Зная, чувствуя, что только сосредоточившись на самом себе, на жестком распорядке и самодисциплине сможет встать.

Встал. Справился.

Когда осознал, что научился немного управлять болью, и в упражнениях продвинулся так, что уже мог садиться, спускать ноги с кровати, вдруг испугался!

«Неужели?! – с замиранием, удерживаемым рвущимся восторгом, кипятком окатила мысль. – А если ничего больше не получится?»

И с этим справился, изничтожив страх.

Потом первый раз встал с кровати, первый шаг, первые упражнения стоя, ходить начал, увеличивая, увеличивая, увеличивая нагрузки. И в институт вернулся постепенно. А когда пришел к своему доктору, тот поднял его на руки и орал на все отделение:

– Вот, парень, ты и стал мужиком!! Войну свою прошел и выиграл!! Не подвел меня!!

В тот же день, после консультации с врачом, махнувшим «боевые» сто грамм в ординаторской, Кирилл вернул Лилю домой и отметил победу жарким сексом с молодой женой.

Он стал полноценным здоровым мужиком, заимевшим на всю жизнь личный прирученный страх, навещающий иногда по ночам красочным видеофильмом-кошмаром, накачанные до металлической, стальной твердости мышцы, огрубевшие от железа тренажеров ладони с буграми мозолей и неуклюжими пальцами, с привычкой контролировать любое движение тела и каждодневными силовыми занятиями.

Нормально. Все в порядке – у каждого своя Голгофа!

Бойцов посмотрел на сидевшую напротив за столом Катерину, внимательно слушавшую его рассказ, и внезапно совершенно отчетливо понял, что обязательно с ней переспит!

Нет, не переспит – займется любовью. Именно так – любовью!

И будет это у них жарко, горячо, необыкновенно. И обязательно искренне!

И пусть она сто раз дамочка из тех, на которых красными буквами алеет плакат: «Не влезай, убьет», потому что простота и незатейливость незамысловатого траха с ней невозможна, и вдряпаешься по полной программе, с переживаниями и чувственной заинтересованностью – это не имело никакого значения!

Самая сладкая победа, завоеванная в трудном поединке с равным противником, которого уважаешь.

И чем будет расплачиваться за эту победу – тоже не имело значения! Расплатится потом, когда придет время!

«Эта бы слезы не лила потоками, и не жалела, и никуда бы не ушла, как бы я ни посылал! А тюкнула бы по башке уткой больничной за глупость и лишний раз заставила упражнения делать, и спала бы рядом в одной кровати, какой бы убогий инвалид я ни был! И ругала, прикрикивала, спуску не давала, и всякое мое отчаяние и безнадегу гнала бы матом подальше! И рыдала бы в туалете, чтобы я не слышал, от обиды за меня и боли моей! И не сдалась бы! Ни за что! И мне бы не дала!»

Кирилл тряхнул головой, отгоняя воспоминания, накрывшие с головой, совсем уж странные мысли о ней, рядом, в самый страшный момент жизни, и, как бы это сказать? – помыслы-мечтания, красочные картинки о горячей любви.

Да с чего это вдруг его растащило?

Кто она такая, что он ей тут рассказывает о том, о чем никому никогда не говорил и себе вспоминать не разрешал?!

Наваждение какое-то!

– В таком случае, – спокойно сказало «наваждение», не подозревавшее о жарко-порочных мыслях и видениях господина Бойцова, – вам лучше спать на полу, можно возле Сони. Мягкая кровать, как я понимаю, вам запрещена.

– Правильно понимаете, – «включил» начальника тот.

Катерина заварила себе кофе покрепче, подумала и добавила немного молока в чашку, а то можно дырку в желудке проделать, если жить на одном кофе.

Устала.

Прихватив кружку, села за рабочий стол в ординаторской записать в истории болезни о только что законченной операции. Мальчик. Восемь лет. Упал с велосипеда на острый угол качелей. Разрыв брюшины и еще парочка «сюрпризов» во время проведения операции.

Да уж! Лето. С детским спортом, отдыхом, активными играми и соответствующим травматизмом.

Устала.

Ночь выдалась, как и прогнозировала доктор Воронцова, беспокойная. Они разложили диван в гостиной, и Валентина легла рядом с Соней, Кирилл Степанович Бойцов, презрев комфортность, устроился на выданном Катериной одеяле на полу возле дочери.

Кате удалось поспать часов до трех ночи, пока у ребенка не начался кризис.

Они с Валентиной обтирали девочку, переодевали, Кирилл Степанович носил дочь на руках, пока женщины перестилали постельное белье, промокшее от пота, укачивал, что-то рассказывал обессиленной болезнью девочке.

Часам к шести утра температура спала до спокойных тридцати семи градусов, и Сонечка заснула глубоким исцеляющим сном, как и успокоенный папаша.

А вот Катерине спать было уже поздно, вернее рано, все равно через час вставать на работу. Она расписала назначения: какие таблетки и когда принимать, какое питье и когда давать, передала вместе с запасными ключами от квартиры неугомонной Валентине и пораньше сбежала из дома.

Закончив описание операции, захлопнула историю болезни, откинулась на спинку кресла, отпила кофе. М-да! Простые действия и движения не помогали! Можно, конечно, еще встать, походить по кабинету, пойти детишек своих проверить в отделении с обходом.

Ну что еще? Полы, скажем, помыть вместо санитарки Федосеевны или чего позаковыристей – поругаться «за правое дело» с завотделением! Хотя нет, чего с ним ругаться, он и сам за «правое», и еще как! Ну, тогда с коллегой Малюковым на вечную тему его наплевательства к больным, тягу к взяточничеству и плохую работу.

– А нету Малюкова, – вслух пожурилась Катерина. – У него сегодня ночное.

Тогда что?

«Тогда правду, – вздохнула Катерина Анатольевна. – Сбежала. Точно!»

Она вспомнила тот взгляд Бойцова, которым он посмотрел на нее, до конца не выйдя из прошлого, из воспоминаний непростых.

Ну ладно, ладно, не вспомнила – не забывала! Несла в себе все время, пока спала недолгие часы, проснулась, занималась Соней, кожей чувствуя его близкое присутствие, ехала на работу. Только во время операции отодвинула, убрала, забыла, а из операционной уже с ним вышла.

Этот. Его. Взгляд!

Поняла, услышала, почувствовала, что он подумал! Кирилл решил, постановил и принял, как уже свершившееся, что займется с ней, Катериной Воронцовой, любовью. И ее понимание, согласие-несогласие уже не имели значения.

Мужик с такой силой воли, которую жизнь, обстоятельства, преодоления пропустили через кузнечное горнило, закалив в дамаск, в рассюсюкивания, ухаживающее расшаркивание не играет.

Она, само собой, тоже не учебная шпажка, а боевой клинок, и закалкой в том же кузнечном цеху не уступает! Но…

Но Катерина знала, честно признавалась себе, что уже шла ему навстречу, и ни черта не зависит теперь от ее осознанного противостояния, нежелания уступать, вполне оправданного возмущения из серии «фи, разве можно так прямолинейно!».

Осмысленное, осознанное – это наносное, игры в социальную мораль и потакание выкрутасам своего характера. Внутри, неосознанное, темное, пугающее, подсознательное – вот настоящее!

Как решиться на что-то запретное, тайно желаемое, неразрешенное? И уже знаешь, что сделаешь вопреки всему, и уговариваешь себя, с восторгом осознавая, что не уговоришь: «Ой, ой, это же страшно, нельзя!»

И «ой», и «нельзя», и «страшно», но уже решился и шагнул, еще до всех этих «ой», которые и произносишь больше для очистки совести, что-то из разряда правильных поступков: «Я же себя отговаривала!»

Она не отговаривала!

Знала, что произойдет. Где, когда, как – это не важно, технические детали! И понимание холодило мурашками ожидания в груди.

Потому что Бойцов странно притягивал ее, завораживал, будил что-то скрытое, будоража, расшевеливая спавшую сексуальность.

«Может, Тим приедет и остановит все это?» – с последней надеждой подумала Катерина.

– Осталось восемь дней, – прошептала она.

Тимофей вернулся из армии, когда девушка сдавала последний выпускной экзамен в школе. Катька, наверное, около часа все плакала от счастья, не выпуская его руку, за которую ухватилась двумя ладошками, и никак не могла остановиться. Следующий час ее «выгульного» времени потратили на то, чтобы ликвидировать следы радостного слезотечения. Прикладывали лед, который Тим выпросил у продавщицы ларька, пакетики с чаем, два пластмассовых стаканчика с которым купили в том же ларьке.

И говорили без остановки.

На выпускной бал Катерина не пошла. Ей были настолько безразличны и школа, и одноклассники, имен которых и не помнила, и само торжественное мероприятие. Получив свою золотую медаль, послала прощальный поцелуй учебному заведению и с чистой душой пошла дальше по жизни.

Но у Ксении Петровны на участие в «отмечании» отпросилась.

– У нас состоится выпускной вечер в школе, – доложила Катерина, встав, как положено, перед бабушкой по стойке «смирно».

– И что ты хочешь мне сообщить? – строго и недовольно спросила товарищ Александрова.

– Это официальное мероприятие, сначала нам в торжественной обстановке вручат аттестаты, после чего состоится праздничный банкет и гуляние по ночной Москве под руководством преподавателей, – официальный тон протокола бабушка уважала больше всего.

Она уважала, а Катерина пользовалась этой слабостью в своих целях.

– Денег на одноразовое расфуфыривание и твои наряды у нас нет, – не то чтобы отказала она.

– Значит, пойду в том, что у меня есть, но на проведение вечера сдать небольшую сумму придется.

Ксения Петровна поразглядывала внучку каким-то странным взглядом. Долго разглядывала. Задумчиво.

– Для меня это лишние расходы и ненужное беспокойство. Но коль это официальное мероприятие и одноразовое, то, в виде исключения, разрешу его посетить.

На вручение аттестата и золотой медали с ней пошел Тимофей. И подарил букет цветов, который, конечно же, нельзя было принести домой, но Катька прижимала его к себе всю ночь. До утра, пока они бродили по ночной Москве.

Первый в ее жизни букет цветов.

Первая в ее жизни ночная романтическая прогулка.

Они бродили, Тим показывал город, и разговаривали, разговаривали, разговаривали…

На следующий вечер по «уставу» о распорядке дня Ксения Петровна потребовала Катерину пересказать прочитанное за день по «программе» изучения классической литературы, которую никто не отменял.

Когда только эти гребаные классики иссякнут?! Сколько же они понаписали!!

Она читает, читает, читает каждый день, девять лет подряд, и пересказывает этой партийке-диктаторше, а ни конца ни краю не видно!

– Нет, – первый раз за девять лет возразила Катерина. – Я теперь не могу читать художественную литературу. Я готовлюсь к экзаменам в медицинский институт, и мне необходимо очень много заниматься и читать учебники.

– Мне это не нравится, – предупреждающе сделала нажим бабушка.

– Мне тоже не нравится, но ничего не поделаешь! – не уступила Катька.

– Ты не поняла! – добавила металла в голос Ксения Петровна. – Мне не нравится, что ты не согласовала со мной этот вопрос и решила все самостоятельно! И не нравится тон, каким ты разговариваешь! Много бунтарства.

Очень хотелось ее послать, тем более благодаря Тимофею девушка теперь точно знала, по какому «маршруту» надо это делать и какими словесами сопровождать данный посыл!

«Слов не много, быть может, пяток, но какие из них комбинации!» – как сказал юморист Иванов.

Но так же хорошо знала, где может оказаться сама в случае такого проявления неповиновения и искренних «родственных» чувств.

И промолчала.

Как сказал один из обрыдших ей классиков: «Лучший бой, это бой, который не начат!»

Потерпим! Годик, пока не исполнится восемнадцать!

Тим пошел вместе с ней подавать Катькины документы в мединститут и ходил на каждый экзамен, ждал в коридоре под аудиторией, угощал мороженым после и провожал домой. И все время находился в странной пугающей задумчивости, и посматривал на нее странно.

Катька замирала внутренне от таких взглядов и пугалась ужасно этой задумчивости.

Не слишком ли много последнее время рассматриваний непонятных?

То бабушка, ну и бог бы с ней, а вот Тимофей…

Катерина поступила!

Они отпраздновали это событие долгим неподотчетным гулянием под официальным прикрытием: «ожидание, когда вывесят списки поступивших». И в кафе посидели, даже шампанского выпили, старательно потом заедаемого Катькой, чтобы не было запаха, всяческими конфетками и жвачками.

Ксения Петровна Александрова оценила ее поступление одной фразой:

– Это достойный институт.

И все!

Катерина страстно хотела учиться, скорее бы наступило первое сентября! И ждала, ждала перемен и новой жизни!

А они не заставили себя ждать, и далеко не радужно-ожидаемые.

Первой сменой блюд, подаваемых жизнью под названием «перемены», явился невыезд бабушки этим летом на дачу к подруге.

– Она больна. Лежит в больнице. А я слишком стара, чтобы подыскивать себе дачу для аренды на лето, разъезжая по Подмосковью.

Оп-ля! Все сдерживаемые и тайные надежды проводить с Тимофеем как можно больше времени, забив на установленный распорядок дня после отъезда Ксении Петровны, накрылись всеми крышками.

Это Катька как-то пережила, научившись за годы терпению и обузданию эмоций.

А вот блюдо под номером вторым из жизненного меню перемен чуть ее не доконало.

В середине августа они встретились на обычном месте, и девушке сразу не понравилось выражение лица Тима. Он молча взял ее за руку, увел подальше в аллею, на скамейку, облюбованную ими несколько лет назад, скрытую от взглядов гуляющих за деревьями и плотными кустами.

Усадил, сел сам. Странно сел, не как всегда – чуть поодаль. Закурил. Не смотрел на нее, уперся обоими локтями в колени, смотрел куда-то вперед, курил, сильно затягиваясь, и вдруг…

– Я, Кошка, уезжаю.

– Ку-да-а? – осиротела в момент она, почувствовав серьезность его слов.

– Служить дальше. Сначала учиться, а потом служить.

– Тим, нет! – сопротивлялась Катя его решению и накатывающему ужасу. – Ты уже отслужил!

Он все так же, не глядя в ее сторону, отщелкнул двумя пальцами подальше докуренную сигарету и закурил новую.

– Я служил в спецназе, ты знаешь.

– Знаю.

– И почему туда попал, тоже знаешь. Способности им мои приглянулись уж очень. Перед самым дембелем приезжали в часть мужики засекреченные, смотрели, как мы учения отрабатываем. Они и до этого приезжали, смотрели, а в этот раз с целью определенной. Посмотрели и вызвали в кабинет к полкану меня и еще четверых и предложили идти учиться в школу разведки. А потом начать профессионально работать, не за самую маленькую зарплату, тот же спецназ и еще кое-что. Дали время подумать, домой съездить после дембеля.

– Зачем тебе это?! – воскликнула она, даже подскочила со скамейки. – Зачем?! У нас теперь все хорошо! Я буду учиться и работать, и ты найдешь работу, и мы будем вместе!! Все время вместе и прятаться не надо!!

Он посмотрел наконец на нее! И такое темное, глухое безнадежье стояло в его глазах, что Катька отшатнулась, не понимая. Тим медленно отвел взгляд, закурил третью сигарету и ровным голосом пояснил:

– Ты помнишь и умеешь все, чему я научил. Теперь за тебя можно сильно не бояться и присматривать не надо каждую минуту. Если, конечно, что случится, я приеду и буду рядом. Брошу все и приеду. Только давай договоримся, ты ничего скрывать от меня не будешь: ни плохое, ни хорошее.

– Не буду, не буду, только не уезжай!! – просила она, от отчаяния сложив ладони замком, да так, что побелели костяшки пальцев. – Я без тебя пропаду! Как же я одна?!

Он потянул ее за локоть, усадил рядом, обнял за плечи – самый родной, единственный родной человек! – погладил по голове, чмокнул, как бывало, в макушку.

И не было того жуткого взгляда никакого! Померещилось ей!

Привиделось.

Вот же он, все тот же родной Тимофей! Рядом, обнимает, успокаивает…

– Нет, Кошка, если постоянно тебя «пасти», так соплей и останешься, не научишься сама за себя стоять. Ты сильная, многое знаешь и умеешь, пора учиться не дрейфить, Катюха! Будем переписываться, как раньше, может, получится звонить как-то.

– Я не хочу так! – сопротивлялась она краху надежд, ожиданий спокойной жизни рядом с ним.

– Тебе нравится медицина? – неожиданно спросил он, посильнее прижав ее к своему боку.

– Да. Очень! – куда-то в его плечо капризно буркнула Катька.

– А мне нравится то, чем я собираюсь заниматься. Сечешь?

Помолчала. Думала и сопела в короткий рукав его футболки. И почувствовала, что должна принять, смириться с его решением и отпустить.

– Понимаю…

Катерина проводила Тима без слез-соплей, без надрыва и уговоров, собранно, как взрослый человек, привыкший многое терять в жизни.

А плакала потом. В подушку, ночью, дождавшись, когда бабушка уснет.

И последней сменой ресторанных блюд в череде перемен жизнь преподнесла еще одну неожиданность.

Десерт, так сказать.

В конце августа Катерина получила и представила Ксении Петровне расписание лекций и занятий, присовокупив к нему график работы санитаркой, с которой не собиралась уходить из-за поступления в институт.

– Ладно, – сказала бабушка, бегло просмотрев оба листка. – Оставь, я изучу и составлю твое новое расписание на каждый день.

– Хорошо, – порадовала покорностью внучка. – Только в нем надо учесть, что придется много заниматься дома и часы посещения библиотеки, когда понадобится.

– Это очень расплывчато: «много заниматься» и «когда понадобится». Реши, сколько времени тебе необходимо для домашних занятий, и точно отметь, по каким дням и часам будешь посещать библиотеку.

– И то и другое по возникающей необходимости, – недолго искрила покорным почтением Катька.

– Иди,– отпустила бабушка.

На следующий день товарищ Александрова огласила Катерине Воронцовой свое решение, каким образом внучка будет жить дальше.

– Я внимательно изучила расписание твоих занятий и работы, учла также и замечание о библиотеке и домашних занятиях. И пришла к выводу, что график твоей жизни будет очень сильно мешать моему распорядку и наносить вред самочувствию. Ты станешь задерживаться неизвестно где, возвращаться в неурочное время, что внесет хаос в мою жизнь. А я стану нервничать, волноваться, что с моим сердцем категорически запрещено.

Сердце у Ксении Петровны, как и положено любому «пламенному мотору», находилось в полной боевой исправности, вызывая у Катьки смутное подозрение, а знает ли бабушка вообще, где находится этот орган в ее теле.

И все остальные органы, вместе взятые. Ибо здоровьем бабушка, как и убеждениями и характером, обладала железным. За девять лет их совместной жизни она посещала поликлинику регулярно – раз в полгода, по расписанию, пройти обследования, какие только возможно, на предмет строгого слежения за своим здоровьем. Из всех лекарственно-оздоровительных препаратов принимала только витамины.

– Поэтому я решила, что на время учебы тебе лучше проживать в студенческом общежитии. Летом, после сессии, станешь жить здесь.

– Но мне не положено общежитие, у меня московская прописка. Да и тем, кому положено, иногородним, дают одному из десяти, мест нет, – не могла поверить в возможность такого чуда свободы Катерина.

– Этот вопрос я решу, – твердо заявила Ксения Петровна.

Девушка смутно заподозрила, что бабушка хочет избавиться от нее навсегда, а заодно избавить внучку от отягощающей ее московской прописки. И как ни уговаривала себя, что подозрения эти сильно смахивают на застарелые детские обиды и страхи и приписывание бабушке излишних ужасных и злых черт характера, но освободиться от ощущения, что не может вот так, в один момент: «оковы пали и свобода…»

И «пали» по личной инициативе начальника охраны тюрьмы!

На какие там «старые», Катерина уверена, давно отсохшие и отброшенные за ненадобностью новыми временами связи давила товарищ Александрова, и по каким чиновникам ходила, и как они от нее отбивались – загадка, но!

Через десять дней Ксения Петровна молча вручила ордер на поселение в общежитие на одно койко-место. А ее московская прописка осталась при ней, Катерине.

Боясь спугнуть эту сладостную, неизвестную, манящую свободу, девушка собралась за час, старательно убрав после сборов, вымыв и приведя в образцовый порядок всю квартиру. И тут же уехала, скупо попрощавшись.

– Звони каждый день в полдевятого вечера и отчитывайся, как у тебя дела! – «попрощалась» приказом Ксения Петровна.

Да хоть восемь раз в день! Главное – вырвалась, свобода!

Соседкой в двухместной комнате общежития оказалась заводная, разбитная деваха из города Екатеринбурга, звали которую Надя. Она тут же попыталась руководить, установить свои правила проживания, указать, у кого и какое место в этом проживании предполагается в дальнейшем, начав со своего номера «первого», осмотрев с ног до головы сиротскую упаковку жилички-соседки.

Но, встретившись с ой каким непростым взглядом Катерины, перепуганно притихла, призадумалась и в дальнейшем не позволяла себе применять презрительно-назидательного тона в общении.

Уж за кого она ее приняла, за интернатку или зечку какую, это только Надьке известно. Свои выводы оставила при себе, но тявкать гордой сытой домашней болонкой на дворовую боевую псину поостереглась до конца их совместного проживания.

Вообще-то она оказалась девчонкой неплохой: незлобливая, не сплетница, умела придержать язык, где надо, не жадная и, что самое главное, не глупая.

Уживались. И неплохо.

До определенного момента, но и его Катерина смогла пережить, принять, и по большому счету к Надьке он не имел отношения, девчонка явилась всего лишь инструментом судьбинушки.

Она привыкала к новой жизни: без постоянного контроля, без запретов, без каждодневного отчета по стойке «смирно», без ежеминутного распорядка дня, но…

Как ни старайся, но жить приходилось по расписанию, пусть учебы-работы, но суть не менялась.

И все же, все же, все же!

Самостоятельная, никем не контролируемая жизнь!

Ей невероятно нравилось учиться, она получала некое небывалое удовольствие от усвоения знаний, и небывалое же, непередаваемое удовольствие оттого, что сама решает, что есть, когда ложиться спать, когда вставать. Однажды даже позволила себе посмаковать этот экзотический вкус свободы и, пропустив первую пару, спать! Вот!

Посмаковать не особо получилось, поскольку вбитый годами муштрующий распорядок дня, начинавшегося подъемом в семь утра, въелся в кровь и сознание, подняв ее задолго до треньканья будильника.

«Ну и что!» – подумала Катька, воспринимающая теперь каждый день новой жизни как праздник. И позволила себе ни фига не делать, послоняться по комнате, выпить запрещенный в прошлой жизни крамольный кофе.

Кра-со-ти-ща!

Кстати, насчет купить, выпить и съесть.

Естественно, она умела считать деньги, экономить, распределять, научена с девяти лет бабушкой Александровой. Но вот откуда они берутся у бабушки и как им хватало на жизнь, пусть и самую скромную, – вопро-о-ос!

Ее смешной до обморока ставки санитарки и еще более смешной стипендии хватило бы разве что на веревку с мылом, чтобы, смеясь, удавиться назло государству, находившемуся о ту пору в полной прострации.

Но по воскресеньям – без ночевки!! – ездила к бабушке, где выдавала полный вербальный отчет о прожитой неделе и получала небольшую сумму денег на прожитие следующей недели. Ни о каких тратах на вещи, незапланированные посещения кафе и уж тем более на бутылку вина вскладчину с однокурсниками и речи быть не могло – только еда, транспорт, необходимые для учебы канцтовары!

Надька как-то спросила ее:

– Ты сирота?

– Да, – ответила, не задумываясь, девушка.

– В интернате жила?

– Нет, с бабушкой.

– Значит, вы две сироты, – подвела итог семейному положению Катерины соседка.

А та, поразившись выводу, уставилась на нее, переваривая неординарное высказывание.

Надюха иногда выдавала на-гора поразительные по мудрости и неожиданности видения жизни высказывания. Хорошо хоть редко, а то бы Катерина сбежала к какой другой соседке от философствований и мудрствований, не желая ковыряться в своих правильных или неправильных убеждениях. Не надо.

Надвигался Новый год, а Катьке никак не удавалось придумать, как бы отвертеться и не поехать к Ксении Петровне жить во время каникул. Вовсю шла сессия, последний экзамен двадцать девятого декабря, а дальше скромные по времени и значимые по первости в ее жизни студенческие каникулы.

Что такое «праздник Новый год», Катерина Воронцова не знала.

Наверняка справляли семьей, когда та еще была, с малолетней Катюшкой, но от тех новогодних праздников остались только смутные расплывчатые воспоминания – ожидание чего-то необыкновенного, зеленая елка, запах хвои и мандаринов – и все!

Девять последних лет столь любимое страной мероприятие с радостной пьянкой, шумом-гамом в жизни Катерины проходило традиционно неизменно – Ксения Петровна покупала тортик, половину которого съедали вечером, часов в девять, после чего по расписанию следовал сон, а оставшуюся половину на следующий день, первого января. Из подарков присутствовало новое серое платье или обувь, в зависимости от насущной необходимости.

Общага гудела молодой энергичной активностью, закупанием спиртного в декалитрах, елочной мишуры, продуктов к праздничному столу и иных необходимых атрибутов к широкомасштабному проведению грандиозного отмечания окончания сессии и Нового года.

А Катька пугалась вопросов однокурсников и однообщежитчиков:

– Воронцова, где ты Новый год встречаешь? Если с нами, гони бабки!

Она понятия не имела, что это требуется «отмечать», хотя Тимофей рассказывал про «правильный» Новый год и как его отмечают в нормальных семьях. Лично для него это было самое «урожайно-денежное» время, когда всякие «лохи по магазинам шарятся, за «лопатниками» не следят, да и попроси правильно, отвалят больше, чем сами врубятся!»

Посему эти дети – Катерина и Тимофей – о праздновании самой масштабной пьянки страны имели весьма смутное, мифическое представление.

Надюха укатила домой, к родителям, в Екатеринбург, сдав успешно сессию, а Воронцова нашла-таки предлог «отмазаться» от присутствия за девятичасовым тортиком с Ксенией Петровной. Работать!

– Ты оговорила двойную праздничную ставку? – строго спрашивала бабушка по телефону.

– Да, заранее, – на чистом глазу соврала Катька.

Подумаешь, ну не поест день, на чае посидит, дело того стоило!

Но исполнила долг внучки и поехала к Ксении Петровне тридцатого утром. Накануне завотделением выдал ей «санитарскую», как выразился, премию. Катька ахнула, пересчитав денежные бумажки.

– Вы наверняка перепутали, Игорь Вадимович, здесь слишком много для санитарки!

– Не перепутал. Бери, бери! Ты много и очень хорошо работаешь, вот тебя и поощрили. Катерина, ты одаренная девочка, из тебя получится хороший врач, а посему начну понемногу учить тебя профессии.

– Игорь Вадимови-ич!! – заверещала от восторга Катька.

О таком она и мечтать не могла.

– Только чур, это пока наша тайна, – поубавил ее восторги наставник.

– Хорошо, – шепотом согласилась девушка.

И от радости, которая не расплескалась, чуть утихомирившись к утру, сама удивляясь себе, купила по дороге к бабушке маленький, но очень, очень соблазнительный торт – весь такой розовый, в креме, и вишни засахаренные сверху.

Подарок к Новому году, что ли?

И всю дорогу, пока добиралась, глотала слюнки от дурманящего запаха, исходившего от кушанья, и все поднимала удивленно брови, рассматривая кондитерское чудо, задаваясь вопросом:

«С ума я, что ли, сошла? Что она еще скажет на этот «подарок»?»

– У тебя что, завелись лишние деньги, или я много даю? – не заставила Катерину долго гадать Ксения Петровна, когда внучка, переступив порог, протянула торт.

– Я сэкономила, много занималась, несколько раз не успела пообедать. Зато вот торт на праздник купила.

И – чудны дела твои, Господи! – та промолчала, взяла презент и прошествовала в кухню.

Чай с тортом Катя отведала, отчитавшись привычно за прожитый период, объяснила, что завтра у нее библиотечный день, – это тридцать-то первого декабря! А послезавтра дежурство – это первого-то января, у студентки!

Но монолог о трудовой занятости произносила по всем правилам, как учил Тимофей: «Если врешь, то делай это убедительно, сама поверь в то, что говоришь, так поверь, чтобы никто тебя не расщелкал!»

Но с Ксенией Петровной все сложнее и непонятнее, чем со всеми остальными людьми. Эмоции были не ее жизненным кредо и не обезображивали лица мимическими морщинами, следствием выражения чувств лицевыми мышцами. Понять, что она чувствует и думает, практически никогда не удавалось. Бабушка приняла предложенную внучкой версию ее времяпрепровождения в знаковые для всех дни и никак не прокомментировала.

А вернувшись вечером в общежитие, Катя получила самый-пресамый замечательный подарок в жизни!

На проходной ее ждал Тимофей!!!

Ему дали три дня увольнительных, и он прямо с вокзала отправился к Катерине в общежитие.

Она орала на весь холл, повиснув у него на шее, не обращая внимания на любопытные взгляды входящих-выходящих и подозрительные двух бабулек-церберов.

А ведь предстояло решить вопрос с его проведением в комнату, и не до положенных одиннадцати вечера, а на целых два дня, то есть сегодняшний вечер-ночь, завтрашнее тридцать первое и послезавтрашнее первое января, до двух часов дня.

– Жених? – грозно и подозрительно спросила одна из вахтерш, когда Катька подтащила за руку Тимофея к высокой стойке, отгораживающей стол от входа.

– Да вы что?! – радостно возмущалась девушка. – Это мой брат!! Брат! Из армии!! Мы год не виделись!!

– Брат, значит, – облила скепсисом вторая бдительная «красотуля» пятидесятых годов, охранница непорочной целомудренности проживающих студентов во вверенном заведении.

– Катюх, – спокойно вступил в «переговоры» Тимофей, – ты иди, чайник поставь, я сейчас поднимусь, чайку попьем.

В результате ЕГО переговоров с бабками-вахтершами парень беспрепятственно входил и выходил из общежития в любое время на протяжении всего своего времени пребывания, провожаемый их улыбками и одобрительным покачиванием голов.

Вот как он умел это делать?!

Великий манипулирующий людьми комбинатор, кормчий, можно сказать, психологии человеческой!

Она никак не могла насмотреться на него, наговориться, поверить, что он здесь, с ней рядом! Суетилась бестолково, металась по комнате, дотрагивалась до него каждую минуту, обнимала, боясь, что исчезнет, как мираж, подхватывалась, пытаясь напоить жидким от скудной студенческой жизни чаем.

А он смеялся, наблюдая за этими метаниями.

– Да не хочу я твоей горячей водички! – и ловил за руку, усаживая. – Сядь, Кошка!

Она садилась на стул напротив него, придвинутый как можно ближе, стукалась о его колени, рассматривала во все глаза и повторяла:

– Тим! Тим! Неужели ты приехал?!

– Все, Катюха! Стоп! – не выдержал он. – Я здесь, я приехал! А теперь давай поговорим спокойно.

– Давай! – счастливо улыбалась она. – Давай говорить! Много-много! Как ты? Как твоя учеба?

– Нормально, – ушел от ответов Тимофей. – Ты лучше скажи, как собиралась Новый год встречать? И почему у тебя елки нет?

Девушка, как восторженный глупый щенок, радуясь, улыбаясь беспрестанно, отрапортовала:

– Я обманула бабушку и останусь в общаге! Буду телевизор смотреть полночи, а если захочу, то и всю ночь! Представляешь!!

– Уполне, – поморщился тот, не разделив почему-то восторгов.

Нет, оно, конечно, понятно, может девица за семнадцать лет жизни первый раз встретить Новый год в двенадцать часов, как все нормальные люди, и посмотреть телевизор?

– Одна? – уточнил он.

– Да! Надька уехала домой, а телевизор этот ее! Хороший. Я его, как просыпаюсь, так сразу включаю. Знаешь, там много интересного показывают!

Понятно – дорвалась девочка до запрещенного пожизненно!

– А что, у тебя здесь друзей нет? – вел дознание Тимофей недовольным тоном.

Катерина притормозила стрелять солнечно-радостными эмоциями через край, услышав наконец его тон и обратив внимание на недовольное выражение лица.

– Нет. У меня вообще друзей нет. Только ты.

– Так я и знал, – констатировал окончательный диагноз Тим. – А стаканы или рюмки есть?

– Есть, – озадаченная переменой темы удивилась она.

– Давай. Будем пить. Я – водку, ты – шампанское. И поговорим. А еда-закусь есть?

– Нет, – совсем уж растерялась и опечалилась студентка Воронцова.

Он кивнул головой, подтверждая свои мысли, и полез в большую спортивную сумку, с которой приехал.

– Этого я и ожидал. Как всегда, без продуктов нормальных и тощая, как кошка дворовая!

И стал выкладывать на стол пакеты, источавшие невероятные, небывалые ароматы.

Задавать тупые вопросы: «Где ты это взял и на какие деньги?» – Тимофей отучил ее еще в девять девчачьих лет.

Она снова подскочила и засуетилась, стала накрывать-сервировать стол, красиво нарезая, раскладывая снедь по тарелкам, но почему-то молча, без восклицаний, восторгов, вопросов без ответов.

Все. Накрыла. Сели.

Тимофей открыл шампанское, налил ей в бокал, себе плеснул немного водки в стакан. Подняли, чокнулись, без тостов, выпили.

– Я поэтому и рвался в увольнение, – поставив пустой стакан на стол, закусив соленым огурцом, сообщил он. – Знал, что ты тут глупостей наделаешь, потом не расхлебаешь!

– Каких глупостей? – еле смогла выговорить Катерина, морщась от ударившего в нёбо, в нос и выше, в голову, шипучего заряда шампанского.

– Тех самых, что вытворяешь!

Он налил еще, но стакан не поднял, призывая выпить, а стал объяснять свое недовольство:

– Ты, Кошка, уже не в школе! Забудь это навсегда! И то, что можно не замечать, с кем учишься, и не знать, как их зовут, здесь не проканывает! Здесь совсем другая жизнь! У тебя теперь другая жизнь!

Он говорил зло, назидательно выговаривая, Катька переморгнула от неожиданности, пытаясь понять, что она не так делает, что его так разозлило в ее поведении, что просмотрела и не поняла. Тимофей выпил один, закусил бутербродом и смотрел на нее, пока жевал, чего-то не увидел ожидаемого в ее взгляде, бросил надкушенный бутерброд на тарелку и закурил.

А она быстро выпила, пока он закуривал, из своего бокала большими глотками, до дна! И задохнулась от взрывов шипучих во рту и желудке. Встала, открыла форточку и вернулась за стол совсем изменившаяся – собранная, готовая слушать, понимать, запоминать.

– Что, одна сидишь в комнате? На лекциях небось тоже одна, в сторонке? Вся такая серая мышь-индивидуалистка?

– Одна, – призналась девушка и кивнула в подтверждение головой.

– А жизни где собираешься учиться? – требовательно спросил Тимофей. – В людях разбираться, учиться общаться с ними? А? С больными, когда доктором станешь, в силу необходимости? Или хочешь, чтобы о тебе молва пошла, что, мол, доктор она неизвестно какой, но баба стра-а-анная!

– Ты о чем, Тим? Какая молва?

– Такая! Что тупишь, Катерина? – совсем уж разошелся негодованием он. – Любая профессиональная тусовка, – это где все друг друга знают! Пусть не лично, а через кого-то, и других кого-то, но кто чего стоит, какой человек, знают, и слухи, и сплетни! Вот ты ни с кем не общаешься, дружбу не заводишь, а вы все станете врачами. Половина разъедется, половина в Москве останется, пусть только часть из них работать по специальности будет, и что они про тебя скажут, когда их спросят? Да была такая одна чокнутая отличница, не знаю, какой врач из нее получился, но ненормальная точно: одевалась в тряпье, как чучело, не красилась, ни с кем не дружила, все время одна, никуда не ходила, ни баба, ни мужик, как монашка! Как думаешь, возьмут тебя на хорошую работу с такой характеристикой? И какой идиот-больной доверится врачу, которая одевается как старуха и разговаривать с людьми не умеет. Да будь ты хоть сто раз гений, «притыркнутая», решат твои больные и доверять не будут! Пойдут к идиоту-троечнику, но веселому, который шутит, зубы заговаривать умеет, подбадривает, знает, кому какое слово сказать! Мы для этого с тобой старались столько лет?

Он в раздражении плеснул себе еще немного и выпил, снова не дожидаясь Катерины.

– Значит, так, – с силой и звонким стуком, поставив пустой стакан на стол, провозгласил готовность к действиям Тимофей. – Ты начнешь общаться со всеми! Присматриваться к людям, как я учил, делать выводы, оценивать, проверять правильность своих оценок, добавлять новые впечатления, учиться непринужденно болтать, выуживая информацию! Ты должна безошибочно понимать, чего ожидать от любого человека! Ты одна, и для тебя это выживание! Все, детство закончилось, какое бы говнистое оно ни было! И я не всегда буду рядом. Тебе необходимо стать такой умной, хитрой, наблюдательной, сильной, чтобы ни один козел не смог тебя обмануть и использовать! Ты обязана расщелкивать их всех на подходе!

Она взяла бутылку шампанского, налила себе слишком быстро, так, что пена перелилась через край бокала, не обратила на это внимания, выпила, капая на стол, на себя.

– И это тоже, – продолжил наставление наблюдавший за ее действиями Тим. – Надо научиться пить и не пьянеть, вычислить свою норму и никогда не превышать, оставаясь трезвой в любой ситуации. Знать по вкусу разные спиртные напитки, чтобы сразу определить, поддельное ли пойло или подмешали чего туда. Ну, это ладно, успею научить. Сейчас основная задача стать другой, показать себя компанейской, подружиться с парой-тройкой девчонок, обсуждать с ними бабские штучки. Ладно, это мы обговорим в деталях, у меня времени хватило обдумать, как лучше тебе внедриться в вашу студенческую тусу. Уверен был, что будешь сидеть в углу, как наказанная! И начнем с внешнего вида, а то выглядишь как убийца мужской потенции. Так, Кошка, давай обсудим план внедрения в коллектив соратников.

Для дворового мальчишки – шпаны и беспризорника, с уклоном в разную степень хулиганства и воровства, он изъяснялся на удивление художественно-литературным языком, демонстрируя обладание богатым словарным запасом. Не зря же Катерина прочитала ему вслух половину русской классики, да и сам Тим летом, проводя большую часть времени с ней, читал запоем эту классику.

План по внедрению Катерины Воронцовой в люди с целью стать самой заметной и яркой фигурой в институте начинался с постановки под названием: «Брат приехал!» вечером того же дня, то бишь тридцатого декабря.

Катерина, с предварительно улучшенной внешностью малыми средствами и стараниями Тимофея: распущенными волосами, пояском на платье, подчеркивающим талию, расстегнутыми верхними пуговками ворота, небольшим количеством косметики, оставленной Надюхой, – для первого акта сойдет, обошла несколько комнат, в которых проживали наиболее известные из общежитских «авторитетов», оставшихся на Новый год в Москве, искрила улыбкой, изображая бурную радость, и зазывала к себе в комнату, отметить это без меры радостное событие.

Народ, как и предполагалось, крайне подивился бурному оживлению общежитской мыши Катьки. Но студент, как известно, «халявой жив и счастлив», а потому стали подтягиваться минут через двадцать-тридцать, подгоняемые еще и любопытством, что ж там за брат такой, коль Воронцова козой от счастья скачет. Кто с намеком на участие в закусочном столе, в виде десятка зеленых мандарин, полбулки хлеба с кусочком сала, а кто с гитарой, подразумевая украшение собой неожиданного застолья.

Далее по сценарию инициатива передавалась Тимофею.

Братия мгновенно очаровалась, влюбилась с первого взгляда, была покорена без боя, забыв сопротивляться и выпендриваться. Это даже не обсуждалось! «Брат» и «сестра» умело разыгрывали свою партию, как в пинг-понге, передавая подачи слов и инициативу. Катька рассказала пару веселых уместных анекдотов, изображая участников в лицах, от хохота содрогался весь этаж, железно пообещала однокурснику-прогульщику, засыпавшему экзамен, копию своих лекций по предмету, сделала пару легких комплиментов девчонкам… На шумок-огонек стали подтягиваться ранее не приглашенные товарищи.

План триумфально начал осуществляться, часам к двум ночи Катерина с Тимофеем имели несколько предложений отметить Новый год в разных компаниях и перепалку представителей этих компаний о том, с кем именно новые звезды встретят и проведут праздник.

Она не заметила, как заснула – сидела, сидела на кровати, к которой придвинули стол для расширения посадочных мест, смеялась со всеми, и – бац! Нету, спит!

Утром, как Штирлиц, проснулась в свои положенные и привычные семь часов. Было совсем холодно, в открытую настежь форточку задувало снежинки с улицы. Комната блестела чистотой, словно и не было никаких ночных посиделок, на Надькиной кровати уютно-мирно негромко похрапывал Тимофей.

Катька встала, старясь не шуметь, но железная кровать проскрипела пружинами, неохотно выпуская из своих объятий. Парень проснулся в момент.

– Голова не болит? – спросил он, позевывая и потягиваясь всем телом.

– Нет. А должна?

– Обычно с перепою у всех болит. А ты вчера шампанского выпила. Хоть и немного, но никогда не пила, для тебя очень даже достаточно.

– Нет, не болит, – похвалилась Катерина и, поеживаясь, захлопнула форточку. – Холодно.

– Надо было обязательно выветрить все, что ночью надымили-наели-напили.

И, бодрой целевой торпедкой подскочив с кровати, отдал приказ:

– Собирайся! У нас много дел!

Дел оказалось так много и столь разнообразных, что девушка, устав поражаться, ахать, удивляться, покорно семенила за деятельным неутомимым Тимофеем по холодной, обдуваемой отовсюду снежными метелями Москве, гадая, когда же этот забег закончится.

Сначала он привел ее в парикмахерскую, с пафосной претензией на «салон», только открывшуюся в такое раннее время. И умудрился уговорить одну из мастериц заняться Катерининой буйной шевелюрой, аккуратно заплетенной в длинную косу, по бабушкиному учению: «У девушки должна быть аккуратная голова, строгая коса и никаких глупых локонов». Катерина удивилась выбору Тима, проигнорировавшему откровенно приглашающие взгляды молодых парикмахерш, заранее излучавших готовность исполнить любую его просьбу и обратившемуся к немолодой, тучной женщине, вот никаким боком не вписывающуюся в стиль и претензию новомодного «салона».

Убедившись, что отдал девушку в надежные руки, уточнив, сколько времени это займет, напомнив про минимум отрезанных волос, скрылся из заведения.

– Стриглись когда-нибудь? – спросила низким красивым голосом мастерица парикмахерского искусства.

– Нет, – призналась как на духу Катерина.

– И не красили, – утвердила женщина.

– Нет, – вздохнула она своему неприобщению к женским штучкам.

Дама наклонилась поближе и шепнула на ухо:

– И слава богу! И не красьтесь никогда, у вас невероятный по красоте естественный цвет волос. Можно оттеночным шампунем, чтобы блестели ярче! И больше ничего!

Выпрямилась, взбила клиентке волосы, глядя на нее в зеркало, снова наклонилась и тем же шепотом добавила:

– И не стригитесь коротко! Никогда!

Тимофей, вернувшийся ее забирать, долго смотрел на результат, показал жестом, чтобы она покрутилась вокруг своей оси, рассматривая со всех сторон, и неожиданно шагнул к парикмахерше, ожидавшей вердикта, и чмокнул в щечку.

– Вы супер!

От удовольствия центнеровая мастерица зарделась! Нет, вы представляете?

Двигаясь стремительно и быстро, лавируя в толпе суетящихся последним предпраздничным рывком за покупками людей, Тимофей привел ее в ЦУМ, в отдел известной французской косметической фирмы, к креслу, за которым девушка консультант-визажист делала покупательницам пробный макияж. Усадив Катерину в кресло, включил одну из своих самых обаятельных улыбок.

– Девушка, сделайте моей сестре такой макияж, чтобы она понравилась не только мне, но и вам самой. Как для себя на лучший вечер в вашей жизни. Я отблагодарю.

– У нас консультации бесплатно, – выдала барышня ответной улыбкой аванс на любые предложения молодого человека, хоть Новый год вместе, только позови!

– У вас сегодня будет платная! – подчеркнул он, отсалютовав на призыв выражением обещания на лице: «Все может быть!»

Увидев себя в зеркале с прической и макияжем, Катька впала в состояние, близкое к шоку, да так и не выходила из него несколько часов. На нее смотрела из зеркала незнакомая, невероятно симпатичная девушка – длинные распущенные волосы завивались крупными естественными локонами, переливавшимися медно-золотисто-рыжеватыми прядками, глаза горели загадочным, глубоким сапфировым светом, и губы оказались красивой формы.

Это кто же такая-то?!

Пока она размышляла о скрытой в ней незнакомке, появившейся на свет при помощи неяркого макияжа, Тимофей, не дав времени опомниться и насладиться зрелищем, протащил ее еще через пару отделов, волшебным образом обходя все очереди в примерочную и к кассе. В результате этого Катерина и не заметила, как стала обладательницей очень-очень-очень красивого платья – простого вроде фасона, чуть выше колен, но…!!! И туфель к нему на не самом высоком, но первом в ее жизни каблуке.

– Тим, ты добрый или злой волшебник? Что, вся красота эта исчезнет в двенадцать часов ночи? – спросила потрясенная девушка, разглядывая себя в зеркало примерочной.

– Я – злой волшебник, – признался, улыбаясь довольно, он. – Ты же знаешь, очень, очень злой! Но на Новый год подрабатываю феем, награда уж очень хороша, не устоял!

И пробег на длинную дистанцию с промежуточными остановками продолжился.

Они пронеслись через кучу магазинов, сквозь толпы людей, все время что-то покупая – спиртное, продукты, какие-то мелочи, небольшие подарки. У Катьки голова шла кругом от впечатлений, она семенила сзади, увлекаемая вперед сильной рукой Тима сквозь прилавки, людей, улицы, магазины, метро, и мрачнела, думая:

«Откуда у него деньги на все это богатство? Он что, в своей разведшколе мастерство оттачивал по облегчению жизни граждан от денежных знаков? Или банк грабанул в виде дипломной работы?»

Спрашивать не имело смысла, да и нельзя. Это у нее не было ни одной темы, которой нельзя обсуждать, а вот у него… Невзирая на «страшную клятву на крови», данную друг другу в детстве, в его жизни имелось ой как много чего такого, что шло под грифом «Секретно».

Но он услышал все ее мысли без слов, что неудивительно.

– Подозрения, Кошка, вещь хорошая, но только тогда, когда ты их не демонстрируешь выражением лица! – И усмехнулся ее озабоченности: – Не дребезжи, Катюха, меня мужики всем гуртом собирали, те, кому не обломилось в отпуск уехать, отдали свои бабки сестру-сироту порадовать на праздник.

Она перевела дыхание. Ну слава богу!

Последней в бесконечной череде покупок, потрясших Катеринино воображение, стала елка и игрушки для ее украшения. Не самая пышная зеленая красавица и игрушки незамысловатые, купленные на лотке возле метро, да какая разница!

Елка!!

Они успели ее и установить в комнате, и нарядить, а еще по-быстренькому сварить супчик из колбасы с картошкой, поесть и поговорить за трапезой. Тимофей давал последние инструкции и наставления перед выходом в общежитский свет.

Праздник состоялся.

И прошел удачно и даже весьма. Катерина в новом обличии имела оглушительный успех у мужской части празднующих и, соответственно, признание женской половиной появления новой конкурентки в борьбе за этот успех и внимание.

Да ладно! Обошлось без тяжелых боев!

Зато приобрела новый опыт и удивившие новые знания.

Знания о том, каким убойным оружием на самом деле является женское обаяние, подкрепленное и умело приукрашенное женскими секретными штучками: макияжем, прической, одеждой, и какое потрясающее ощущение уверенности в себе дают все эти штучки.

А опыт! О! Опыт новый – это что такое настоящая крутая студенческая пьянка и как умудриться не выпадать из коллектива, старательно напивающегося, и при этом оставаться адекватно трезвой, при уме и памяти, умело обходя все очаги куражно-травматического разгуляева. Хороший такой опыт. Интересный и поучительный.

А еще один непонятный и напугавший момент произошел в эту небывалую праздничную ночь. Когда били куранты, держа в одной руке бокал пенящегося через край шампанского, другой рукой Тимофей притянул к себе Катерину за талию, прижал и, заглянув прямо в глаза, сказал:

– Я люблю тебя, Кошка!

– Я тоже тебя люблю, Тим! – смеясь, перекрикивала она шум поздравлений.

Он не отпустил, так и смотрел несколько минут в глаза, внимательно, напряженно, и что-то там такое, искристое, потухло в глубине его зрачков.

– Ну да, конечно, я знаю! – по-мальчишески улыбнулся, чокнулся с ее бокалом. – Выпьем!

Они выпили до дна, расцеловались легким поздравительным поцелуем в губы.

– С Новым годом, Катюха!

– С Новым годом, Тим!

А ночь, празднование, шум-крик, радость покатились дальше своим чередом.

Причудилось ей, вот точно!

С этого дня началась еще одна новая жизнь Катерины Воронцовой, оказавшаяся на поверку не такой уж и простой и отнимавшей множество времени и сил.

А как иначе? Вы-то пробовали быть настоящей женщиной? В том смысле, сколько временных, денежных и прочих затрат требуется? И перечислять не стоит, каких усилий, если начать с приличных колгот, а закончить умением правильно строить глазки, любому трактату страниц не хватит!

Трудно ей приходилось и учиться, и осваивать азы женственности в ускоренном темпе, да еще развивать навыки психолога, изучая на практике характеры людей, поведение, движущие ими мотивы. Почитать кое-что по психологии пришлось, словом, все задачи, поставленные перед ней, выполняла старательно.

Катерина давно, со встречи с Тимофеем, перестала быть наивной, изолированной от всех, запуганной завышенными требованиями и бабушкиной муштрой девочкой. Но не умела общаться с людьми, с ровесниками, во-первых, потому, что это запрещалось Ксенией Петровной, а во-вторых, не подозревала, что это необходимо.

Зачем? У нее есть Тим, и никто больше не нужен. Вот что умела Катерина, так это концентрироваться, сосредотачиваться на цели и упорно, настойчиво к ней идти, игнорируя все мешающее, лишнее, что может оттягивать на себя внимание и дефицитное время.

Тимофей, уж который раз, встряхнул ее, дав такого морального тумака, что она вылетела из своего ограниченного одной направленностью мирка, приземлившись прямо в реальную жизнь, оказавшуюся весьма непростой, с ворохом разнообразных проблем, людскими историями и характерами.

И, знаете, это интересно.

Оказалось, что жизнь интересна!

Первого января они проснулись около часа дня, а в два Тим уехал. Надолго. И осталась только переписка, теперь он писал на адрес общежития, а она ему на неведомую, обозначенную цифрами какую-то полевую почту. Входившие тогда в обиход дефицитные и дорогущие мобильные телефоны им были еще долго недоступны. Зато, каждый раз получая на вахте письмо, на конверте которого четким почерком были написаны ее адрес и имя с фамилией, Катерина чувствовала нечто непередаваемое: гордость, радость, может, что-то детское про то, что и она обозначена в этом мире конкретным адресом, не скрываемым под предназначением: «до востребования». Вот поди ж ты, разберись, что это!

Она, стараясь сохранить ровное выражение лица, улыбалась внутренне весь день и на работе, и когда возвращалась домой. Так тепло и радостно ей становилось от воспоминаний того Нового года, своей круто изменившейся за один день жизни и даже тех своих чувств от получаемых писем.

Задумавшись, все еще в том прошлом, в радости с добавлением теплой грусти по ушедшему, она никак не могла почему-то открыть дверь квартиры – ключ в замке не поворачивался, и все!

Ах да! Как же забыла за воспоминаниями накатившими!

Позвонила, и дверь тут же распахнулась, не успел улететь звук дверного звонка.

– Катерина Анатольевна! Я тут крутю, а вы там, – взволнованно объяснила Валентина.

– Кручу, – автоматически поправила Катерина, переступая порог.

«Вот и я включилась в работу семьи Бойцовых по исправлению речи великой Валентины», – подумала не самым одобрительным образом она.

А чего одобрять? У них своя семья, у нее – своя. Пересеклись в связи с форс-мажором. Дальше развивать раздражающую мысль не стала.

– Как Соня?

– Телик смотрит. Жалуется. Лежать не хочет. Температура последняя тридцать семь и три, – отчиталась причина «приобщения» к чужой семье.

Охо-хо! Жалуется она! Катерина, подавив тяжкий вздох в зародыше, пошла мыть руки и осматривать больную.

– Здрасте! – разулыбалась девчушка вошедшей в комнату хозяйке квартиры. – А я все знаю! Вы Катерина Анатольевна, наша соседка снизу. И доктор. Вы меня героически спасли в трудную минуту и терпеливо лечите после.

– Аминь, – не поддержав бодрости задиристого тона, заключила вступительную речь пигалицы Катерина. – Самочувствие?

– Не лучшее, – не сдавалась Соня.

– Ну что ж, давайте проведем осмотр, и вы ответите на пару вопросов, – докторила Катя, стараясь притормозить балагурящую девицу.

Не тут-то было! Намек девочка понять-то поняла, но ей было скучно и хотелось проверить на «слабо» и устойчивость к «доставаниям» соседку.

– Например, не занимаюсь ли я сексом?

– На этот вопрос вы уже отвечали.

Буйствующие «умищем» и откровенной провокацией подростки для доктора Воронцовой числились как обычная рабочая рутина, не особо и раздражающая.

– Я помню. А что, про это обязательно спрашивать? – весело поинтересовалась девочка.

– Шутишь? – перешла на «ты» Катерина.

А вот устала, «вы» и с папашей этого подростка хватает, дитя перебьется, раз не принимает предложенный уважительный тон беседы.

– Еще порази меня заявлением, что не посвящена в возможные последствия.

– Нежелательная беременность, венерические заболевания, ВИЧ, разбитое сердце, – отрапортовала, как заученный урок, Соня, скорчив не в меру серьезную рожицу.

– А также внематочная беременность, хламидиозы и иные вирусные заболевания, подлежащие тяжелому лечению. Надеюсь, ты мне сказала правду.

Пациентка, положив правую ладонь на сердце, левую подняв вперед, сделала «страшное» лицо, поклявшись:

– Как на духу! В интимные сексуальные связи не вступала! – и добавила «доверительным» тоном. – Папуля зорко блюдет мою девственность, рекомендуя торжественно расстаться с ней по любви и желательно после восемнадцати лет!

– Да! – вздохнула Катерина. – Похоже, что освоение тобой теоретической части он прохлопал.

– Смеетесь? – повторила похожий вопрос в свою очередь Соня, вздохнула, изображая печаль за отца. – Интернет, подруги, уроки по анатомии и этике, мальчики, озабоченные своей гиперсексуальностью…

– Не легко-о-о… – согласилась доктор. – Давай, подкованная, осмотрю тебя.

Диагноз, поставленный Катериной, так же как и ее предположение о получении простуды, подтвердились. Софья Бойцова обслуживала клиентов за столиками на улице, на открытой террасе возле кафе. Жара который день в Москве стояла несусветная, и каждый раз, прибегая на кухню за заказом, девочка на пару минут становилась под кондиционер, охлаждаясь.

Результат не замедлил явиться.

– Несколько дней поделаем уколы, попьешь таблетки курсом, отвары травяные, соки, постельный режим, а там посмотрим. Я все же настаиваю сдать анализы, подстраховаться. Но необходимости в госпитализации не вижу.

– Вот и славно! – искрила жизнерадостностью Соня.

– Сегодня можешь перебраться домой, в свою кровать.

– Не гоните, тетенька-а-а! – дурашливым голосом запричитала та. – Мне у вас нравится.

– С чего бы? – подивилась Воронцова.

– Диван удобный, телик большой, лежишь себе, болеешь, Валентина всячески балует, – перечислила составляющие «нравится» девочка.

– А то у тебя дома телика с диваном нет, и Валентина при тебе.

– А с вами поболтать, – стала она загибать пальцы, перечисляя недостающие дома плюсы. – И отца родного чаще видеть стану. Если дома болеть, то чего ему торопиться, лежит себе ребенок, никуда не денется, под надежным присмотром Валюши. А тут вроде как у чужого человека, значится, серьезное что, надо пораньше приехать, посидеть рядом, проконтролировать, что и как!

– Страте-е-ег! – похвалила собеседница. – Но со мной особо не поболтаешь, я много работаю, а когда бываю дома, то сплю или читаю медицинскую периодику. А манипулировать отцовской любовью при твоих способностях в легкую можешь и дома.

– Гоните? – изобразив подозрение на лице, выясняла девочка. – Или мешаем вашей личной жизни?

– О как! – усмехнулась Катерина всем ее актерским штучкам. – С чего такой жгучий интерес?

– Нравитесь вы мне, – «доверительным» тоном открыла секрет Соня. – Имею тайный план. Может, хочу вас с папаней свести. Он мужчина интересный, молодой, холостой, да и вы, как я посмотрю, не замужем. А чо?

– Дитя, – тоже «доверительно» понизив голос, подыгрывая, предупредила Катерина, – будь осторожна в своих желаниях, а то они могут сбыться, и стану твоей злой мачехой. И не забудь, я умею резать маленьких глупых девочек!

– Катерина Анатольевна, – вошла в гостиную из кухни Валентина, которая внимательно слушала там весь разговор и вовремя встряла, недовольная Сониным поведением.

Ей скучно, это понятно, вот и разбушевалась своими подростковыми, как они называют, «подколками», а домработница знала, если не остановить, может до утра изводить взрослых.

– Идите кушать. Ужин поспел. Вы ж с работы, устамши.

– Уставшая, – в два голоса поправили Катерина с Соней.

– А меня не зовешь? – «ласково» поинтересовалась девочка-заноза.

– Я тебе сюда принесу. Тебе вставать нельзя, – и стрельнула на докторшу взглядом, ожидая поддержки.

– Вставать нельзя! – радостно подтвердила доктор Воронцова.

Захотелось показать неугомонной девчонке язык, празднуя счет один-ноль в пользу старших, вот так-то! Настроение у доктора Воронцовой разухабилось не пойми с чего, то ли девочка так расшевелила язвительными высказываниями и театральной дурашливостью, то ли просто жизнь хороша?

Катерина с таким эстетским удовольствием наслаждалась ужином, посмеиваясь Валентининым неиссякаемым рассказам и высказываниям, выдержанным в этническом стиле российской глубинки, и громким Сониным комментариям, сопровождавшим любое из этих высказываний из комнаты. Двери между гостиной и кухней оставались распахнутыми, и больная имела прекрасную возможность принимать активное участие в беседе за кухонным столом, не вставая с дивана.

Хозяйке квартиры стало так хорошо, тепло в душе, уютно, она и не знала, что так бывает. Просто так, на пустом, казалось бы, месте и без особых причин. Может, потому, что ее ждали, готовили ужин, радовались искренне приходу домой, а девочка-подросток дурачилась провокационными замечаниями.

Как будто Катя заглянула в чью-то счастливую жизнь и присела на минутку за их стол побыть в тихом семейном счастье…

Тихо радоваться, веселиться, улыбаться она перестала резко, как только Сонечка прокричала из комнаты, оповещая:

– Папулька звонил, едет и торопится к нам!

Как же это она про «папульку-то» забыла?!

Вот с ним встречаться совсем не хотелось, не готова она к новым психологическим испытаниям, мыслям сложным, чувствам противоречивым, шевелящимся ужами в голове! Черт бы его побрал!

Думала же о нем весь день, о взглядах этих, настроениях-решениях!

И Катерина Анатольевна трусливо сбежала, как давеча утром!

Прихватив свежий медицинский журнал, залегла в спальне в кровать, официально холодным тоном сообщив заинтригованным столь резкой переменой настроения двум любопытствующим барышням, что ей надо «поработать».

Читать статью не получалось – все-то она прислушивалась, ожидая звонка в дверь, и думала, как ей себя вести, встретившись с Бойцовым.

Вот как себя вести?! Как вообще ведут себя женщины в таких ситуациях?

«Ой, ой, ой! Ситуация! – разозлилась на себя необычайно Воронцова. – Посмотрел он, видите ли, как-то «так», а ты сразу себе что-то напридумывала на это «так»! И что?! Да, может, он о контракте каком «шоколадном» думал, а на тебя мечтательно смотрел, представляя возможные доходы. А ты все в свой адрес, как лягушка-царевна на выданье!»

В таком ключе размышлений Катерина Анатольевна накрутила обороты раздражения на себя и на объект размышлений, услышав ожидаемый звонок в дверь.

«Да побери тебя нелегкая! И всех вас вместе она же побери! Свалились тут на мою голову!»

Услышав приглушенный расстоянием и закрытыми дверьми густой низкий голос Кирилла Степановича, она, «затрепетав» всеми ланитами, поджилками и чем положено трепетать нежной барышне в ожидании событий, осознав процесс происходящего трепетания, так разозлилась, что в глазах потемнело. Никогда себе такого не позволяла, не подозревала возможного градуса накала эмоций.

Занесло же, блин, царя-императора на уездную станцию Вилюйск, в связи с поломкой локомотива местных куриц на путях пугать, и тамошних барышень доводить до обмороков красотой своего величия.

Сейчас пройдется по платформе, пользуясь случаем, чтобы размять ноги, скрипя начищенными до блескучих солнечных зайчиков сапожечками. Снисходительно-отстраненно, по сути, не замечая, поулыбается начальнику станции, потеющему со страху и чуть подпустившему в штаны от небывалости происшествия и трепета, в полусогнутом состоянии семенившему сзади.

Локомотивчик починят в момент, и умотает императорское величие далее по маршруту следования, мгновенно позабыв и название станции, и ее начальника, и молодых красоток, лишившихся чувств при одном взгляде на него.

Следующая станция – Мухосранск – мимо на всех починенных парах!

И как бы ни распаляла себя подобными сравнениями Катерина, как бы ни уговаривала успокоиться и без эмоций посмотреть на ситуацию – ничего же не происходит, глупые мысли и только, все равно прислушивалась к доносившимся из квартирного пространства за дверьми смеху и неразборчивым голосам и злилась все сильнее и сильнее.

Так! Девочку Соню домой! Срочно!

Хватит с нее этих гостей незваных, и никакие взятки и подкуп в виде нереально вкусных ужинов не стоят ее душевного спокойствия!

Ну да, ну да! Хотелось бы знать, найдутся ли те, кто, решив сбежать от ситуации, вернули себе такую роскошь, как душевное спокойствие?

Способ второй после побега – ринуться головой вперед в это пугающее до обмирания, вызывающее протест и желание, злящее до невозможности и… и так сильно ожидаемое!

Катерина Анатольевна Воронцова, доктор, хирург, тридцатидвухлетняя дамочка с непростой биографией, швырнула со всей силы куда-то журнал, рывком встала с кровати и решительно отправилась портить настроение присутствующим, делясь своим, далеко не благодушным!

– Здравствуйте, Кирилл Степанович, – поздоровалась она предельно нейтральным, холодным тоном, входя в гостиную.

– Здравствуйте, Катерина Анатольевна, – обрадовался или сделал вид, что обрадовался, «царь-император». – Мы вас снова потревожили.

Ах ты ж господи боже мой! «Потревожил» он!

– Да, – подтвердила вмешательство в ее жизнь Катерина. – У нас хорошие новости. Соня идет на поправку. Дня через четыре, если станет выполнять в полном объеме все предписания, будет здорова.

– Ее можно забрать домой? – уловив настроение хозяйки, перестал дежурно-уважительно улыбаться Бойцов.

– Можно, – не колеблясь, разрешила она.

– Только сначала отужинайте, Кирилл Степанович! – занервничала Валентина, чувствуя, куда эти ветры непонятные дуют.

– Я с тобой! – откидывая одеяло, начала вставать Соня.

– А вам, девушка, положено лежать, – опередила инициативу Катерина. – Никакого балета! Постельный режим!

– Да я себя хорошо чувствую, – заныла просительно та.

– Лежать! – отрезала Катерина.

И двинулась в кухню впереди Кирилла. А куда деваться? Не выказывать же демонстративное полное игнорирование, удалившись назад в спальню? Что-то из невысказанного: «Вы все мне мешаете и раздражаете! Мотайте с моей территории поскорей, чтобы я вас не видела!»

Ладно, попьет чайку, пока господин Бойцов будет «отужинать». И только одна тема: здоровье Сони!

«И не смотри ему в глаза!» – дала себе мысленный предупреждающий приказ Катерина.

Ничего, нормально! Справилась, и тему и лицо удалось выдержать, как и установку, запрещающую прямые взгляды.

Эвакуация больной этажом выше прошла удачно, невзирая на Сонины капризы, с просьбами оставить ее у Катерины Анатольевны, здесь «веселее».

Вернувшись от соседей, заперла дверь, послонялась по квартире, не понимая, отчего так неуютно. Прислушалась к себе и призналась, что воцарившаяся тишина и долгожданный покой давят на мозг. Воронцова включила телевизор, сделав звук погромче, и отправилась в кухню пить чай.

Чай, несправедливо закинутый в сердцах журнал, найденный за креслом в спальне, бубнящий телевизор – прорвемся!

До приезда Тимофея осталось семь с половиной дней!

Понять бы, чего именно она ждет от его приезда, кроме, естественно, радости и счастья видеть?

Спасения? Спрятаться по привычке за него и отсидеться? А что дальше? Он уедет, и дальше-то что?

И хочет ли, чтобы он вмешался и своим присутствием остановил то неумолимое, что уже накрыло их обоих с Кириллом перенасыщенной электрическими зарядами грозовой тучей?

Не знала, понятия не имела, как себя вести, когда мужчина проявляет такой интерес, не интерес, нет, это слишком нерешительное определение. Когда всем существом, без слов, ставит женщину в известность о принятом им решении, от которого не отступится. И все бы ничего – имела она в виду его решения и «не отступится», если бы… если бы не звучали с ним в унисон желания, если бы не отзывалась всем, что есть в ней, женским.

К мужскому интересу различного уровня проявления, от интеллигентного намека до хамской атаки, Катерина привыкла и умела с легкостью с этим справляться различными способами – от мягкого отказа и элегантного ухода от навязчивого внимания до прямолинейно-грубого разъяснения, какой именно «шестнадцатый пролетающий» номер имеет мужская настаивающая на телесном общении особь.

А вот самой испытывать встречное желание, стремление, чтобы замирать, думать, и хотеть, и пугаться…

Господи, господи! Какая же странная, нелепая жизнь у нее сложилась, в которой ничему подобному не было места!

В следующий раз Тимофей приехал в общежитие через полгода, в начале лета, в разгар сессии.

Катерине исполнилось восемнадцать, и она успешно победила образ, мышление и поведение церковной мышки, преобразившись в интересную привлекательную девушку.

Не красавицу, да и не стремилась и не рвалась в красавицы, загадочная, необыкновенная, неординарная, и всяческие эпитеты в этом роде. Копна медно-темно-рыжеватых волос, естественно вьющихся, за которыми научилась правильно ухаживать, изумрудные глаза, точеная фигурка, красивые стройные ноги, словом, отбоя от поклонников не было. А если присовокупить к внешней привлекательности острый ум, отточенную житейскую, не по годам, мудрость, то получается, как вы понимаете, убойный для мужиков фугас!

Но…

Освоив в кратчайшие сроки основы и тайны женских премудростей, правила украшательства «фасада», умение общаться и просчитывать людей, она обошла стороной только один жизненный аспект – влюбленность, заинтересованность с продолжением, флирт.

У нее имелся Тимофей, а с ним сравнения невозможны. Все эти общежитские, институтские мальчики даже предварительного конкурса в участники соревнования не проходили – дети!

Глупые, сопливые, эгоистичные до самозабвения, озабоченные бьющими в голову гормонами!

Неинтересно.

Да Катерина и намека на мысль не допускала, что может сложиться некое иное развитие событий ее жизни, кроме того, что они всегда будут с Тимофеем вместе. Всегда, во всем – в жизни, в дружбе, в постели, в семье.

Он появился днем, постучав в дверь комнаты. И снова Катька висела на нем, обхватив руками-ногами, как елочная игрушка-зацепка, верещала от радости и поверить не могла, что Тим здесь, с ней, а тот смеялся ее восторгам, кружил по комнате и целовал в щеки.

Привез кучу подарков и много-много вкусностей. Надюха ушла к одногруппницам на другой этаж готовиться к завтрашнему экзамену, а Катька, наслаждаясь одиночеством и тишиной, готовилась сама, без компании единомышленников. Воспользовавшись, что никто не мешает, они быстро накрыли небывалый для общаги богатый стол и сели отмечать приезд, есть и разговаривать.

Тим похвалил за преображение из лягушки в царевны и за то, что переходный этап этого преображения она перемахнула не глядя, правда строго спросил:

– К бабке, надеюсь, сообразила ходить в прежнем виде?

– Конечно! – отрапортовала «соображением» Катя. – В этом году ее подруга не болеет, и она уезжает на дачу. Так что я одна поживу у нее дома в каникулы.

– А зачем? Живи здесь. У тебя какие-нибудь практики есть после сессии?

– Нет, в следующем году начинаются. Но у меня работа.

– Вот и оставайся в общаге. Зачем тебе, чтобы бабкины соседки, Евгения эта Ивановна, тебя контролировали? Тебе больше не надо жить по ее правилам.

Действительно, не надо! И Катерина словно вдохнула воздуха чистого, свежего, сколько могла, будто от бронхита хронического излечилась чудом в один момент.

Она кое-что задумала, отшумела первыми радостными эмоциями, отсалютовав его приезду, и сразу задумала, как нечто естественное и разумеющееся само собой. Поэтому, весело, без всяких не имеющих в их отношениях места намеков, неудобных тем, смущений, радостно сообщила о решении:

– Я сейчас схожу наверх к девчонкам, скажу Надюхе, чтобы осталась там ночевать. И нам никто не помешает, будем вместе.

Он посмотрел на нее таким же темным, странным взглядом, как смотрел однажды, и что-то пугающее, непонятное плеснулось в глубине его глаз.

– Нет, Катерина, – ровным хладнокровным тоном остановил ее порыв Тимофей. – Спать вместе мы не будем. И заниматься сексом и любовью тоже.

Катерина, подскочившая уже было бежать осуществлять задуманное, медленно, не глядя куда, опустилась назад на стул, пораженная не столько самим утверждением, сколько тоном и взглядом.

– До свадьбы? – все еще не поняла до конца, не приняла окончательности приговора Катька.

– Нет. Мы не будем ни любовниками, ни мужем и женой.

– Почему? – потрясенным, испуганным шепотом спросила она. – Как же так? У меня ведь есть только ты! Нам же с тобой больше никто не нужен!

– Потому что ты меня не любишь, Катюха, – сбавил жесткой твердости в голосе он.

– Я люблю тебя! Люблю! Ты же знаешь! Как ты можешь такое говорить?! – перешла с шепота на крик Катерина.

– Да. Знаю. Любишь. Как брата, отца, как единственного родного человека. Но это другая любовь.

– Да что за ерунда, Тим! – сопротивлялась изо всех сил она его такому тону, произносившему сейчас приговор обоим.

Сопротивлялась как могла, потому что знала, когда он так говорит – то все!

Все! Ничто и никто не сможет его переубедить, достучаться. Все захолодело внутри безысходностью потери, беспомощностью, словно бросили ее снова одну, теперь уж навсегда!

Но самое страшное…

Где-то глубоко, где сидело запечатанным всеми запретами думать и догадываться, билось бунтом наружу, как из клетки, подозрение, что он прав!

Нет! Нет! Нет! Не может быть прав! Все его слова неправильные, ошибочные, бред! Он – единственный, самый лучший, самый близкий и родной, никаких других просто нет, не существует! Да какие другие?! Вы что?!

Он – центр ее вселенной, он спас ее, сделал сильной, умной, научил жить и оберегал! Она его любит правильно, как надо! Что он напридумывал?!

Тимофей внимательно смотрел на выражение Катькиного лица, читая, как с книжного листа, все мысли, переживания, эмоции, догадки, возмущения, страхи.

Налил себе водки, Катерине – вина, выпил молча, закурил, сильно затянувшись. Не сводя с него взгляда, она выпила, не почувствовав вкуса, и хриплым, старческим голосом потребовала:

– Объясни, почему ты так решил?

– Я объясню, Кошка, но только один раз, и больше к этой теме мы не станем возвращаться, – решительно, но как-то надломленно начал Тимофей. – Когда мне предложили в разведшколу идти, я думал сразу отказаться, к тебе рвался. А потом прикинул, не мешало бы сначала посмотреть, как у нас с тобой. Два года прошло, ты повзрослела, можно и серьезные вопросы решать. Думал, работать пойду, ты – учиться, через год поженимся. А увидел тебя, сразу понял – ни фига! Не тянет тебя ко мне как к мужику! И не потому, что ты наивняк сопливый. Побольше остальных об этом знаешь, сам все объяснял, а нет в тебе ко мне ни желания, ни любви. Ты висела на мне, обнимала постоянно, все руку отпустить не могла, но ни разу не потянулась поцеловать, посмотреть другим взглядом. Не звучим мы вместе! Вот я и ушел, выбрал профессию, чтобы подальше от тебя. Присматриваю на расстоянии, кое с кем из мужиков общежитских переписываюсь, из тех, с кем в прошлый раз познакомился, чтобы знать, что у тебя здесь происходит.

У Катьки рушился мир, жизнь рушилась, разлетаясь обломками, и она попыталась хоть как-то спастись в этом землетрясении, под обломками.

– Тим! Тим, я просто об этом ничего не знаю! Я и не целовалась ни разу в жизни! Это все неправильно, что ты говоришь, не может никого быть, кроме тебя, в моей жизни! Я не задумывалась про любовь, про «звучим»! Для меня ясно и понятно, что можешь быть только ты!

Он резко, зло, движением, которое она и не успела заметить, рывком, притянул ее к себе с такой стремительной силой, что оба стула, на которых они сидели, отлетели далеко в разные стороны, и поцеловал.

Жестко, делая больно губам. Но сразу сбавил напор, уложил затылок в свою большую ладонь, повернув и устроив ее голову удобней, углубил поцелуй, раскрыв языком ей зубы.

И целовал.

То ли от неожиданности, то ли от переживаний сильнейших, пугающих, Катька не чувствовала ничего приятного, растерянность какую-то, мысль стучала в висок, что это первый настоящий поцелуй в ее жизни и именно с тем человеком, с которым и подразумевалось, и… и пустота.

Он так же резко, как атаковал, прервав поцелуй, оттолкнул ее от себя.

– Все? Вопросов больше нет? – агрессивно-обвинительно сказал, заглянув ей в глаза.

– Я… Это неожиданно, я ничего не поняла, надо еще раз попробовать, – лепетала Катька, чувствуя, как неумолимо разрастается внутри зияющая черной дырой пустота.

Тим пребольно ухватил ее за плечо, впиваясь через ткань футболки в кожу пальцами, рванул к себе и, буравя злыми, прищуренными от гнева глазами, обжег жесткими, бьющими наотмашь, как пощечины, словами:

– Я, конечно, могу прямо сейчас завалить тебя и драть всю ночь, тем более что у меня хрен знает сколько не было бабы! Но мне не нужны ничьи подачки, особенно твои! Я потом ненавидеть тебя буду, и себя! – И второй раз оттолкнул ее от себя, как гадость мерзкую какую.

Налил полстакана водки и выпил залпом. Как воду. Закрыл глаза. Постоял так несколько секунд, перевел дыхание, медленно поднял свой стул, поставил на место и сел.

Катька стояла, не шевелясь, потрясенно следя за каждым его движением.

– Садись, – приказал он, глянув на нее черными бездонными зрачками, поглотившими радужку глаз.

Незрячими руками, так и не сводя с него взгляда, нащупала свой стул за спиной, поставила и села.

– У меня нет никого на свете, кроме тебя, – отведя от нее взгляд, сказал голосом, перегоревшим от боли в пепел. – Я хочу тебя лет с четырнадцати, а полюбил в тот момент, когда ты затащила меня избитого под бабкину кровать. И ждал все эти годы. Надеялся. Я могу взять все, что ты предлагаешь, и знаю, мы бы хорошо жили, но мне этого мало. Я – беспризорник, шпана дворовая, сын конченых алкоголиков, отброс общества с рождения, и именно поэтому, еще в детстве, поклялся, что никогда и никому не позволю себя унижать. Жить с тобой, ложиться в одну постель, заниматься любовью и знать, что ты меня не любишь и не сможешь полюбить, это унижение. И это убьет, предварительно исковеркав, изгадив, все, что у нас есть, мы потеряем друг друга.

Катерина смотрела на него, беззвучно катились слезы по щекам, и она чувствовала себя виноватой! Виноватой, виноватой! Ненавидела себя в тот момент! И жить не хотелось, так это убивающе непереносимо тошно было!

– Что нам делать? – шепотом спросила она, забывая вытирать слезы, которые, стекая по щекам, собирались в большую каплю на подбородке и шлепались на ее сцепленные замком ладони, обжигая, как кипяток.

Как было всегда, все эти годы – только он и мог сказать, придумать и ответить на этот вопрос. Тим смотрел на нее, и перегоревший в пепел взгляд менялся на стариковскую мудрость.

– Ничего не делать. Жить дальше.

А казалось, что огромный ржавый крючок подцепил все ее внутренности и тянет через разрывающееся горло. Это было больно, больно, больно!! И нечем дышать, а сердце уже разлетелось на тысячу ошметков, и сейчас, вот прямо сейчас, она умрет!

Не умерла. А пытки только начинались.

– Катька! – с громким жизнеутверждающим возгласом влетела в комнату соседка Надя и затормозила на пороге, увидев гостя. – О, ты не одна!

А великий лицедей Тимофей в пару секунд изменил выражение лица, спрятав истинные переживания за привычной маской мужской приветливой заинтересованности.

– Как я понял, это твоя знаменитая соседка Надежда, – с максимальной любезностью и мужским обаянием, включенным на всю мощность, выговорил он.

– А если я не ошибаюсь, – нырнула с удовольствием во флирт Надюха, в прямом смысле слова «с порога», – это известный и легендарный брат?

– Тимофей, – представился парень, поднимаясь со стула.

– О, да у вас тут пир горой! – покачивая призывно бедрами, поднесла она себя к столу.

– Прошу, – широким жестом пригласил он, демонстративно оглядев ее оценивающим взглядом с ног до головы, изобразив восхищение увиденным и по достоинству оцененным.

Просить было лишним, Надька уже присутствовала в полном объеме и за столом, и в игре мальчики-девочки.

Слухи в общаге разносятся быстрее и жарче лесного пожара, и через полчаса к ним в комнату потянулся народ, знакомый и очарованный Тимофеем с Нового года.

Выпивка, веселье, музыка набирали обороты и масштабность. Надька и парочка девушек, образовавшихся незаметно в халявном застолье, выдавали гостю откровенные авансы, а Катерина понемногу смещалась на задник декораций, отодвигаемая шумной, все прибывающей компанией.

Чтобы занять себя и отвлечься от непроходящей боли и горя черного, взялась мыть тарелки, таская их на кухню и, чистыми, обратно. В одну из таких ходок Надька вызвалась ей помочь, но, как выяснилось, имела иные планы, гораздо более интересные и занимательные, чем мытье посуды, – поговорить.

– Ну, ты, Катька, и партизанка! Год вместе живем, а ты и не намекнула даже, какой у тебя потрясающий брат!

Та неопределенно пожала плечами, говорить было трудно, горло не слушалось, и хотелось, чтобы подруга отстала поскорей.

– Слушай, он такой сексуальный! А фигура! Полный отпад, зашибись! Слушай, ты не против, если я с ним…

Катерина повторила пожимание плечами, жест, подразумевающий равнодушие.

Она была против! Еще как против! Но это уже ничего не меняло!

Больше всего хотелось сейчас сбежать, хоть куда, лучше всего на крайний край света, и найти там большой куст, спрятаться в нем, плакать и не высовываться!

Пытка в исполнении инквизитора Надьки продолжалась:

– Ты тогда переночуй сегодня у девчонок своих, ладно? А я сейчас толпу разгоню по-быстрому! И уберу в комнате сама, обещаю!

И, в предвкушении предстоящих сексуальных радостей, быстро вернулась в комнату осуществлять план соблазнения.

Катька высунулась по пояс в кухонное окно и стала дышать изо всей силы легких, чувствуя накатывающую волнами тошноту. Ей ничто не поможет!! Это надо просто пережить! Секунда за секундой, минута за минутой, час за часом, отсчитывая их в голове – раз, два, три…

Пе-Ре-Жить!!

Он прав! Будь ты неладна, жизнь распроклятая, отнимающая у нее всех, кого она любит, – прав тысячу раз!! Она жизни без него не представляла, не могла, умерла бы за него не задумываясь, любила его всеми потрохами, каждой клеткой! Но не как мужчину, не как любимого мужчину!

Но почему?! Почему?!

Единственный, родной, защита, опора, учитель, друг, отец, брат – стена! Единственный! Она не хотела его ни с кем делить, ни в одном аспекте жизни!

Катька бродила по этажам затихающей постепенно, ближе к утру, общаги, пряталась от неугомонных полуночников в уединенных закутках, думала, задавала себе безответные вопросы, разрывала сердце обидой и претензией к жизни.

Что-то неведомое, темное, какой-то скрытый мазохизм притащил ее, как на веревочке, к дверям комнаты. Никто не утруждал себя попытками вести себя тихо и что-то скрывать, и со всей явственностью из-за двери доносились звуки горячего сексуального действия, находящегося в полном разгаре.

Катька села на пол, вытянула ноги, привалившись спиной к стене, зажала рот двумя ладонями и выла раненой волчицей от боли и безысходности.

Жизнь кончилась.

В тот момент для нее, Катерины Воронцовой, жизнь кончилась!

«Киоск звукозаписи, около пляжа, жизнь кончилась, началась распродажа!» – Вознесенский знал, о чем говорил.

В своем слепом переживаемом горе не услышала, что звуки активных сексуальных действий прекратились. Почувствовала перемену в пространстве вокруг себя, когда дверь открылась и вышел Тим. Босиком, с голым торсом, в одних джинсах.

Он никак не мог ее слышать, она сама себя не слышала, так тихо двигалась, дышала, плакала, сегодня стала оболочкой Катерины Воронцовой.

Тим ее чувствовал. На расстоянии. Как всегда.

Сел рядом, тоже вытянул ноги, перетащил ее к себе на колени, обнял, прижал, покачивал тихонько, уткнувшись подбородком в макушку.

– Не плачь, Кошка. Жизнь – сука! И ты это лучше других знаешь. Все будет хорошо.

Девушка покачала отрицательно головой, говорить не могла, оболочки от людей не разговаривают.

– Будет! – пообещал уверенно. – Не так, как раньше, но будет! Я сейчас расскажу как. Расскажу историю про девочку Катю.

Катерина притихла, перестала беззвучно всхлипывать.

– До сегодняшнего дня она была маленькой, наивной, брошенной всеми девочкой. Только один мальчик оберегал, спасал, учил ее всему, и только с ним ей не было страшно, потому что он спрятал ее от всех несчастий. И в том убежище жилось спокойно и уютно и хотелось остаться там навсегда. Девочка была уверена, что надо жить только с этим мальчиком, потому что он единственный надежный. Но оказалось, что для жизни требуется выходить наружу и общаться с другими людьми. А это было очень страшно. Но она была сильная, смелая, очень умная и покинула убежище, несмотря на страх. И стала известным врачом, встретила принца и полюбила его, и они сыграли красивую свадьбу. А потом у них родились красивые дети.

– А мальчик? – просипела сухим горлом Катька.

– У мальчика тоже сложится все хорошо.

– Я не хочу без тебя, Тим, – сипела шершавым горлом она. – Не умею и не хочу без тебя!

– Я всегда рядом, Кошка, где бы ни был, я всегда с тобой. Ничего не изменилось, мы родные люди, и это навсегда. Мы прояснили наши отношения и ожидания, и это хорошо, исчезли недоговоренности и глупости. И не обольщайся, никакому козлу я тебя не отдам. Самолично стану проверять и наводить справки о каждом твоем мужике. И не спеши во все тяжкие от обиды и назло кидаться, выпорю за глупость.

– Тим, все плохо! – хрипела Катька.

– Все нормально, Кошка. Это просто жизнь. Ну, вот у нас с тобой такая сука-жизнь.

Он что-то еще говорил, шептал успокаивающие слова, и девушка проваливалась в его голос, как в исцеляющую воду, пока не заснула у него на коленях.

Тимофей отнес ее в кровать, раздел, уложил, накрыл одеялом. Но ничего этого она не слышала, не чувствовала, спасаясь от горя в обморочном сне, как не слышала, что он с Надькой до самого утра занимался любовью, скрипя железной койкой, и как ушел утром, поцеловав спящую Катьку на прощание в лоб.

Он приезжал только к ней, она была его домом и семьей, в любой выдавшийся отпуск и увольнительные – домой. К Катерине.

Давно обзаведясь сотовыми, они болтали часами, и письма писали регулярно. Куда и зачем посылала его Родина, для нее оставалось тайной, военно-стратегической, о которой права не имел распространяться. А она и не спрашивала, иногда скупо и зло сам рассказывал, но без точных дат и мест действия.

Доставалось ему.

После того его приезда в лето первого курса их отношения, пройдя через очистительную боль, стали глубже, откровенней, чище, так Катерине чувствовалось. Она только потом поняла, что он в очередной раз спас ее и защитил от разрушения, отказавшись от совместной жизни.

Обоих спас.

Вот только обещанной тогда влюбленности в принца и желания Катерина Воронцова так и не испытала.

До недавних пор, когда посмотрел на нее обещающим взглядом Кирилл Степанович Бойцов, а честнее, еще раньше, когда копал могилку Петруше и она не могла оторвать глаз от его сильных больших ладоней.

Но если это и есть интерес – желание – влюбленность, то ну их к лешему!

Переживания такие!

И что, скажите на милость, за ерунда, если она который день думает об этом, и все отделаться не может от этих его глаз, многозначительно смотрящих?

И растормошил, растревожил, и она все вспоминает, вспоминает жизнь свою, Тимофея, и, замирая, гадает, что же дальше.

Умученная навязчивыми мыслями, Катерина часов до одиннадцати все маялась, словно пятый угол спокойствия искала, выпила литры чаю, заливая думы непонятные, раз сто принималась за статью в журнале, каждый раз потряся головой, сдвинув брови после приказа сосредоточиться. Не помогало. Фильмец какой-то посмотрела, забыв вникнуть в суть происходящего на экране. Играла сама с собой в обманку и понимала это, уговаривая забыть, как навязчивый мучающий и пугающий сон, все недосказанное, предполагаемое, обещанное только ее воображением.

В начале двенадцатого, заставив ее подпрыгнуть от неожиданности, прозвучал звонок в дверь.

С бутылкой шампанского, фруктами и коробкой конфет в руках на пороге стоял убийца тишайшего жизненного спокойствия доктора Воронцовой господин Бойцов.

– Катерина Анатольевна, я бы хотел выразить глубокую благодарность за вашу помощь и участие.

– Взяток с родственников пациентов не беру!

Весьма недовольно и холодно отказалась она, не делая ни одного движения, которое хоть отдаленно можно было бы расценить как приглашение войти.

– Я настаиваю, – требовательно, с нажимом, недовольно сказал Кирилл, как на сатисфакции настаивал.

И сам себя, в раздражениях, пригласил войти, слегка отодвинув локтем с дороги зазевавшуюся от такого напора и нападения Катерину, и прошел в кухню. Свалил на стол принесенные «дары» и приступил к открыванию шампанского, с тем же упрямым, недовольным выражением лица.

– Где у вас бокалы? Выпьем за Сонино выздоровление.

Она смотрела, мучимая выбором, что делать – выгнать к чертовой матери за такое беспардонство, обложить нелитературно, наплевать и выпить шампанского, или предложить ему изложить истинную цель прихода.

Все варианты были опасны, как на мину пехотную наступить, – любое движение, и…

Катерина, так ничего и решив, стояла, молчала, размышляя, что все-таки сказать.

– Так, понятно, – резюмировал Бойцов, глядя на нее в ожидании ответа, на простой, казалось бы, вопрос.

Поставил бутылку, бросил пробку на стол, сделал шаг навстречу, а со вторым шагом Катерина вся оказалась в его руках.

И поцеловал.

Атака, конечно, была стремительной, но не то чтобы совсем неожиданной.

Она неизвестное количество раз представляла себе этот поцелуй, их первый поцелуй, и гадала, как это будет?

Кроме того, единственного, тестового и злого поцелуя с Тимофеем, в ее жизни никаких иных не случалось. Попыток со стороны мужчин предпринималось несчетное количество, но она их, как говорил Тим, «вычисляла на подходе» и умело останавливала. А потому что неинтересны все были, и не звенело ничего внутри.

А вот с Кириллом…

Все другое. С самой первой встречи – интерес, интрига, ожидание, и честно-честно – желание! Она хотела его, понимала это, ее непреодолимо тянуло к этому мужчине!

Ей бы осмыслить, подумать, порадоваться, что состоялся их первый поцелуй, как она и собиралась, представляя его себе!

Какое подумать!

Катерина и представить не могла, что простое соприкосновение губ может вызвать ТАКОЙ отклик всего тела!

Дышать, думать, смешно сказать, осмысливать что-то там перестала одномоментно. Ничего не соображала, только чувствовала, как растекается жаром по телу волна наслаждения, требуя больше, больше, и подгибаются коленки, расплавившись, и одна потребность прижаться как можно сильнее, ближе, раствориться в этих волнах, поглотила весь разум.

И рвалось куда-то, хотело и рвалось тело, непонятно и странно!

– Ты не умеешь целоваться, – оторвался от нее на миллиметры Кирилл.

Когда он говорил тихим проникновенным голосом, его губы еле-еле касались ее, щекоча, посылали по всему телу через кровь электрические заряды, стучавшие барабанчиками в кончиках пальцев.

– Я очень сообразительная и быстро учусь, – не открывая глаз, плывя куда-то в кольце рук, уютно устроив голову в его ладони, ответила Катерина.

– Учись, – медленно, растягивая звуки простого слова, превращая его в магическое, позвал за собой Бойцов.

Тройка лучших Катерининых друзей – мудрость, осторожность и разум, – выкинув белый флаг, ретировались в неизвестном направлении, уступив место помрачению какому-то, но такому сладкому!

А она и не сопротивлялась. Неслась в неизвестность и не могла оторвать рук, губ, тела от Кирилла, не сразу осознав, что неизвестным чудесным образом оказалась раздетой. Мозг робко кашлянул тем участком, который отвечает за анализ событий, сообщив об этом «голом» факте, когда мужчина отодвинул ее от себя, придержав рукой, и рассматривал. Всего несколько секунд жадным, восторженным взглядом, от которого Катерину обдало жаром и загорелись щеки, даже слезы навернулись.

По-хорошему, надо было… что там?

Засмущаться, стесняться, попытаться срочно прикрыться, оттолкнуть?

А она рванулась к нему, Бойцов прижал ее сильно, обнял, как капкан захлопнул, оторвав от пола, и побежал.

Бежал недолго, до кровати в спальне, и что-то говорил шепотом, девушка кивала, соглашаясь, не разбирая и не слыша слов, торопливо расстегивая его рубашку. Он неловко помогал одной рукой, прижимая и не собираясь отпускать, и все дергал, стягивал одежду с себя.

– Сейчас, Кать, я сейчас! – обещал что-то.

И наконец прижался к ней всем освобожденным от одежды горячим телом.

И вошел в нее одним резким мощным движением!

А Катерина распахнула глаза, выскочив из колдовского восторженного состояния, как пробка из бутылки теплого шампанского. Всего на несколько секунд, за которые успела увидеть его лицо, осознать и почувствовать их соединенность.

– Ты что… – спросил обо всем Кирилл.

И вернулась назад – к ним.

– Ничего, ничего…

А он все всматривался в выражение ее глаз, не двигаясь, словно на пляже загорал и никуда не торопился, а не в безумном жарком соитии участвовал, войдя в женщину.

– Кири-и-илл, – позвала Катерина.

Он поцеловал ее и повел, повел за собой в пространство, где кожа, кровь, тело жили своей отдельной сверхчувствительной жизнью и торопились, торопились куда-то, куда обязательно необходимо дойти, дотянуться, чтобы все познать.

И Катя рвалась, стремилась вместе с ним, навстречу тому, что звало, обещало…

– Кири-и-илл!!

На эту станцию они попали вместе!

Девушка пришла в себя первой, она бы и попребывала с удовольствием в состоянии парения и полного расслабления, но действительность давила на нее тяжелым мужским, распластавшимся безвольно на ней телом Кирилла.

Катерина попробовала столкнуть его с себя.

– Не двигайся, а то начну все сначала, – сонным голосом, приглушенным подушкой, в которую уткнулся лицом, предупредил Бойцов.

Ответ на столь самонадеянное заявление выразился еще более активными действиями по освобождению из-под мужского тела посредством рук и ног.

– Это предложение? – тем же тоном, не сдвинувшись ни на миллиметр, поинтересовалось «тело».

– Я борюсь за жизнь, пытаясь не задохнуться, – ответила та, не прекращая бесплодных попыток.

Он перекатился на спину, увлекая ее за собой, уложил на себя и поглаживал по спине горячей большой ладонью.

– Дай мне пару минут, и я принесу шампанского, отметить знаменательное событие.

– О как! – развеселилась Катя. – Отметим соблазнение девицы?

– Кстати, насчет девицы… – встряхнулся Кирилл.

– Неси шампанское, – перебила она ненужные вопросы.

Мужчина открыл глаза, поразглядывал ее некоторое время, вздохнул, не так чтобы уж очень показательно, но намек на отступление после предупреждения читался. Чмокнув легко Катерину в губы, переложил ее с себя на кровать и начал подниматься.

– Между прочим, это не я тебя, а ты меня соблазнила, – изрек господин Бойцов.

Встав возле кровати во всей своей голой красе, улыбался и разглядывал ее, раскинувшуюся на кровати тоже в красе, соответственно голой.

– Я всего лишь пришел выразить благодарность!

– И выразил ее поистине глубоко! – в тон ответила Катя, улыбаясь соблазнительной улыбкой сирены.

– М-м-мда, – согласился он. – Шампанское!

И вышел из комнаты. Она разлеглась на кровати, раскинув руки-ноги, и посмотрела на потолок.

«Итак, Катерина Анатольевна, вы сдались без боя и даже без предварительной артподготовки, мало того, непонятно, кто кого атаковал! И слава тебе господи, что без всего этого! Вот совсем скучно затевать интеллектуальные игры, чтоб себя показать, и оценить партнера, и без боев характеров, когда все ясно и понятно было с самого начала!»

– Ой, да что тебе там понятно было, убогая ты моя! – неожиданно разозлившись на себя, высказала вслух порицание она. – Ты у нас, можно подумать, все об этом знаешь, понимаешь, профессионалка эротики и соблазнения!

Вспыхнувшая было петардой нежданная злость тут же потухла китайской некачественностью товара.

Да не будет она ни о чем таком думать! Зачем портить радость, от которой до сих пор звенит тело?!

Подумает об этом потом, завтра, например, или под настроение философское!

Она слышала отдаленные звуки, производимые Кириллом на кухне, – шум воды, хлопанье дверцами кухонных шкафчиков, что-то еще неразборчивое.

«Интересно, что он так долго? Не шампанское несет, а прямо ужин готовит», – подумала вяло Катерина, проваливаясь в приятную обволакивающую нежностью дрему.

– Не спать на вахте! – отсалютовал приказом Бойцов, входя в комнату.

Та встрепенулась разбуженно, по-совиному похлопала веками, обозрев принесенные и предлагаемые дары. На подносе красовались бутылка шампанского, два бокала, ваза с фруктами и маленькая вазочка с конфетами. Кирилл поставил поднос на кровать возле нее.

– Прошу! – широким жестом пригласил к участию.

– Да-а-а, погиб в тебе, Кирилл Степанович, гениальный официант под напором бизнеса, – вздохнула она, оборачиваясь простыней и усаживаясь по-турецки возле подноса.

– Ты все перепутала, Кать, это не халдейские таланты, а проявление мужского внимания и заботы о женщине.

– «Конфетно-цветочного» периода, – вставила свой «пятак» неугомонная, язвительная Катерина.

– Эту стадию мы с тобой упустили за ненадобностью, – разъяснил диспозицию взаимоотношений Бойцов, разливая в бокалы шампанское.

Приподнял свой призывно, огласив запиваемый тост:

– За знакомство! Мы же за него еще не пили.

– Опережаем все графики! – подтвердила Катерина. – Конфетно-цветочный проигнорировали, глубочайшую благодарность ты выразил действием, теперь пьем за знакомство! Наверстываем, так сказать, пропущенное.

Они чокнулись, бокалы дзинькнули, издав тонкий хрустальный звук, выпили.

До дна. Медленно. Глядя в глаза друг другу.

Он забрал у нее из пальцев бокал, поставил на поднос, а тот переставил на тумбочку.

– Банкет окончен? – не поняла Катерина.

– Потом еще выпьем, – пообещал Кирилл, принявшись расторопно высвобождать ее из простыночной «тоги». – Сначала все повторим. Только медленно на этот раз.

Медленно у них почти получилось. Он старался, сдерживал себя, вел в ритме того танца, который выбрал, – целовал нежными неторопливыми поцелуями, сводящими с ума, ласкал, открывая ей саму себя. Но в какой-то момент все закипевшее от этой потрясающей медлительности выстрелило, салютуя, и они понеслись, заторопились, рвались вдвоем туда, скорее…

Вместе. Выше. Сейчас. Вот сейчас!

К черту медлительность и плавящую нежность, может, потом, когда-нибудь потом!

В этот раз Кирилл сразу перекатился на спину, не выпуская из объятий Катерину, прижав к своему боку. Она улыбалась, подумав об этом и оценив заботу, проваливаясь в сон.

Проснулась в кромешной тьме оттого, что кто-то нежными поцелуями, еле уловимыми прикосновениями губ, покрывал ее лицо. И дернулась от страха, ничего не успев понять, издав придушенный странный горловой звук.

– Тихо. Не пугайся, это всего лишь я, а не насильник неудачливый, влезший в окно.

– Ага, – сразу пришла в себя, вспомнив, где и с кем находится. – Ты удачливый, вошедший в дверь.

– Господь с вами, мадам! Только по обоюдному согласию! И потом, мы уже выяснили, что это ты меня соблазнила.

А Кате было уже не до шутливого обмена репликами! Она чувствовала его всего, всем телом, чувствовала и раскалялась, как зыбучий песок под палящим солнцем, успевая поражаться тому, как странно и быстро это происходит!

То ли оттого, что не проснулась до конца, то ли от темноты, много позволяющей и спрятавшей их двоих в своем уюте, в ней раскрепостились остатки сознания, позволив в полной мере, до самого дна, вырваться чувственным инстинктам. Что-то случилось непонятное, и она, перехватив инициативу, рвалась куда-то, отбрасывала его руки, чтобы не мешали гладить, целовать, где захочется, что-то говорила, даже рычала тихонечко, познавая его, себя, странную и свободную бесконечно…

Он принимал ее яростный натиск восторженно, с благодарностью, помогая осваиваться в новом для нее мире, но ринулся в атаку сам, побеждая и утверждаясь здесь ведущим за собой мужчиной!

И так это было яростно, сильно, красиво…

Кирилл протянул руку и включил ночник на тумбочке, осторожно, как бы извиняясь, высвободил вторую руку из-под головы Катерины, лежавшей удобно на ней, и сел. Налил в бокалы шампанское, успевшее подрастерять шипучесть, протянул один ей, следившей за его действиями.

Она покачала головой, отказываясь.

– Нет. У меня завтра, вернее уже сегодня, операция сложная.

Сам отпил шампанского из своего бокала.

Все изменилось. Катерина чувствовала, как от него исходит напряженность.

– Что? – спросила она.

Он понял. Но ответил обыденно и вроде ни о чем, с присущей всем мужикам способностью обтекать трудные вопросы стороной ртутным шариком:

– Пойду я, Кать. Мне надо…

– Ну да, ну да, – усмехнулась Воронцова одним уголком губ, не позволив ему играть тут по мужским правилам. – Валентина ждет отужинать или уже отзавтракать, Соня – книжку почитать.

Бойцов раздражился! А чего, собственно, она ждет? Совместного завтрака любовников поутру перед работой? Застолбленных сексом отношений и обязательств каких-то? Признания в любви?

– Нет, – раздраженно и недовольно ответил. – Мне надо контракт просмотреть. И поспать хоть немного.

– Ах да, контракт! Как же я про него забыла? – проигнорировала его настроение Катька.

Действовал он, как и положено любому мужику в такой ситуации, оперативно шустро! В полутьме, умудрившись безошибочно отыскать разбросанную одежду и облачиться в нее с быстротой застуканного мужем любовника, сопровождаемый скептическим взглядом Катерины.

Так, прощание! Надо поцеловать легким, поверхностным, ничего не значащим поцелуем, но нежно, чуть сгладить напряжение, но под все понимающим взглядом такое прощание явно было неуместно и до тошноты фальшиво.

Кирилл стоял и смотрел ей в глаза, она сидела на кровати, укрывшись до груди простыней, и не отводила взгляда.

Постоял и молча вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь.

Так еще никогда ни от одной женщины не уходил!

Правильнее читай: сбегал.

Поднимаясь по лестнице к себе на этаж, услышал, как Катерина закрывает замки на входной двери.

Твою мать! И как же его угораздило-то?!

Стрекозел старый! Завелся, буром пер, не думая, а что дальше! Какие последствия?! Вы о чем?! Тогда в нем все звенело от интриги, от того, как она ему нравилась и заводила, одним голосом, взглядом, морщинкой этой между бровей, когда он все решил бесповоротно – заняться любовью! Да кто думает о том, что после? И ведь знал, видел, что с ней все непросто!

Но именно это понимание по странному, нелогичному, но вечному закону жизни и притягивало к этой женщине как на аркане! Чем сильнее противник и тяжелее бой, тем значимей и весомей победа!

Вот только ощущения, что он там что-то выиграл и получил в виде победы, ни хрена не было!

Он хотел ее с самого начала, еще с той встречи в парке, на «погребении» трагически погибшего попугайчика.

Спокойно, и что в этом такого?

Нормальный тридцатидевятилетний мужик, с абсолютно здоровой потенцией и мужскими инстинктами, пребывающий в постоянной готовности к «окучиванию» заинтриговавшей, понравившейся женщины, как и положено.

А она интересная, молодая, вот как раз интригующая все это мужское и недоступная… Закон природы – все нормально!

Только.

Эти пряди волос, разного природного окраса, от темно-медных до золотисто-рыжих, эти глаза колдовские изумрудные из другого века, мудро-трагические какие-то, как скорбь всего израильского народа, и скептические, пальцы тонкие, с коротко остриженными ноготочками, летящая походка.

Что-то в ней такое… пробравшееся и зацепившее гораздо глубже, чем простое мужское желание, и непростое, но обыкновенное. Глубже, чем извечное желание побеждать-покорять женщин.

Зацепившее, предупредившее легким испугом, но не остановившее, вот ведь!

Он решил, что переспит с ней, и в Катерине прочитал понимание его мыслей и решений. Не капитуляция: «Приходите, Кирилл, я вся ваша!», нет, сдаваться она не собиралась, но и бороться тоже. Ее тянуло к нему с той же силой, что и его, но каждый надеялся уйти без потерь. Вот так они невербально вступили в поединок.

Бойцов на самом деле пришел выразить благодарность.

Ну ладно, ладно, конечно, не без мысли припрятанной, но подразумевалось немного выпить, поговорить, прощупать почву, понять, как завоевывать.

Но она не вступила в игру, смотрела так, что все пляски вокруг главного теряли вуалирующую составляющую флирта-ухаживания. И что-то сорвалось в нем под этим взглядом, как пыль цивилизации сдуло ветром, и он начал с действия, забыв что-то там прощупать и выпить под эти поиски лучших подходов.

А теперь вот волосы дыбом встают! Да потому что попал!

У него никогда в жизни не было настолько искренней женщины! И помыслить не мог, что так бывает! А должен был! Должен!

Ведь видел, всеми потрохами чувствовал, что девушка иная, поэтому так и захотел!

Она была искренна во всем – в каждом вздохе, движении, взгляде – от первого поцелуя и до того момента, когда он ушел. Никакой фальши, никакой игры, ни одного нарочито продуманного действия, движения. Вся была с ним, целиком, слушала его и слышала всем существом своим, шла за ним, куда бы он ни вел!

А у Бойцова от этого мозги плавились, тело плавилось! Когда она, еще не проснувшись до конца, потащила его сильнее, неистовее, глубже, ему показалось, что он вообще помер!

…а восстав из мертвых, понял – надо уходить! Если останется до утра, заглянет в ее глаза, его затянет, как в омут, с головой!

Кирилл ничего про нее не знает! Знает, как она пахнет, какая на вкус, как плавится в его руках, стонет, кричит, смотрит потусторонним взглядом, как принимает его, отрекаясь от всего на свете в этот момент.

А приходя в себя, закрывается на семь запоров, отодвигаясь душой.

Он пришел, взял, одарив себя и ее, но не победил!

Не проиграл! Но и не победил!

Она осталась далекой, недосягаемой и слишком умной, чтобы потакать мужским уловкам, ходам-выходам, дежурным словесам вне, после и до кровати.

А ему такого «нэ трэба», как говорят на Украине. Ему вообще ни такого, никакого иного «нэ трэба».

Ни боже упаси! Нельзя вступать в поединок с такими бабами, подчиняясь извечному охотничьему мужскому инстинкту, заставляющему непременно расколоть любой «орех», особенно самый твердый. И заметить не успеешь, как окажешься весь, по макушку, в отношениях, в сурьезе.

Ладно! Сказал себе, что займется с ней любовью – исполнил, перевыполнив нормы! И хватит с него!

Какой там контракт читать?!

Послонялся по квартире, передумывая мысли, переживая заново чувствования, отрекаясь от продолжения. Дважды проверил спящую Соню, прикладывая ладонь к ее лбу, помаялся и улегся спать, приказав себе – решил, все! Забудь!

И засыпая, уставшее за трудный день и полночи сознание выстрелило предательской мыслью:

«Господи! Но как же это было невероятно, охренительно здорово!»

И, проигнорировав любую усталость и удовлетворение, тело тут же отозвалось жаром в паху!

Твою мать!

Ох, не брал бы ты, Адам, яблочко у Евы, скольких бы проблем тебе и всем мужикам удалось избежать!

Угу! И не познать удовольствия…

Сегодня наступил день обещанного приезда Тимофея.

Семь долгих, растянутых замедленным ходом времени дней ожидания. Они разбились для Катерины на разные временные участки – быстрые, когда работала, и замедляющиеся в сотни раз, когда не работала.

Семь дней после того, как ушел Бойцов, осторожно закрыв за собой дверь.

Семь дней, за которые не позвонил, не зашел и никаким иным образом не обозначил себя в ее пространстве.

Соня звонила каждый день, болтала. Рассказывала о своих делах, выканючила у Катерины разрешение выйти на работу, клятвенно пообещав не общаться «близко» с кондиционером. Валентина и звонила, и заходила. Повадились они в ее жизнь шастать, как само собой разумеющееся!

Воронцова не была против, но следила за собой, чтобы ни словом, ни полсловом, ни намеком не упоминать в разговорах с этими барышнями Кирилла Бойцова. И их останавливала, переключая на иные темы, если упоминали.

Да вообще-то к черту!

Подумаешь, позанимались одноразовым сексом! С кем не бывает!

Рано или поздно, но заняться этим с кем-то пришлось бы, лучше бы раньше освоила эту сторону жизни, но почему-то не хотелось, вот хоть тресни, и желания ни одна мужская особь не вызывала. Катя было уже призадумалась: «А не фригидна ли я?»

Поскольку к представительницам своего пола испытывала еще меньшую, то есть никакую, тягу, поводов заподозрить себя в иной, не традиционной, ориентации не имелось.

Ну вот, хоть что-то положительное: теперь знает – нет, не фригидна!

И даже более чем наоборот!

Взяв на сегодняшний день выходной, не зная точно, во сколько появится Тимофей, Катерина принялась с самого утра готовить праздничное угощение, попутно размышляя, как рассказать ему. Как ему рассказать-то?

И трусливо решила – а не буду! Это же не обманывать, а умолчать кое о чем, о ерунде всякой, он же о многом умалчивает! Ну не о ерунде, но не говорить и все!

Приехал днем, часов около трех, и смеялся проявлению безудержной радости, повисшей на нем, целовал в висок, в макушку и, оторвав от пола, кружил в прихожей.

– Ну все, Катюха! Ты меня зацеловала всего! Я здесь и в ближайшее время никуда не денусь! Давай, ублажай героя пиром горой.

Катерина поспешила «ублажать», расспрашивать, слушать, самой преувеличенно активно рассказывать о работе.

А вот на этом месте Тим остановил поток слишком бодрой информации:

– Ладно, Кошка, будем считать торжественно-приветственную часть законченной. Что у тебя случилось?

Она замолкла на произносимой полуфразе, забыв, о чем говорила, и выпалила, как с мостков нырнула в холодную воду реки.

– Я переспала с мужчиной!

– Два радующих фактора: первый, что с мужчиной, второй, что переспала, – подбодрил, усмехнувшись, он.

И, резко сменив тон на серьезный, спросил:

– Переспала ради интересу, потому что пора давно?

– Нет. Я его хотела.

– Ну, свершилось, а то я уж волноваться подумывал. И по какому поводу переживания? Не понравилось?

– Понравилось. И все.

– Что «и все»? Так, Катерина, давай с начала и по порядку!

Та вздохнула обреченно, потому что теперь не отвертишься, и принялась излагать, без лишних интимных подробностей. Он слушал, курил, и по выражению его лица невозможно было понять, что он думает. И от этого у Катерины мурашки пужливые бежали по позвоночнику. А вдруг подтвердит все ее подозрения о собственной тупости, да еще растолкует, каких глупостей она наделала!

– Значит, он вот так ушел и не звонит и не объявляется?

– Да.

– А ты переживаешь и ругаешь себя с утра до вечера, что сглупила и во всем виновата?

– Где-то так, но ни о чем не жалею.

– Уже вперед, что не жалеешь, считай, подвиг совершила. А ты, когда собралась ответить на «призыв», предполагала, что это не разовое мероприятие? Ты-то чего хотела?

– Ничего не предполагала и никаких планов не строила. В тот момент о том, что будет дальше, и не думала.

– А теперь?

– Не знаю, Тим! Мне казалось, что после того, как это у нас было, не может все просто так взять и закончиться. Не знаю!

– Звонка ждала все семь дней?

– А черт его знает! – злилась Катя. – Какого-то проявления внимания, наверное, заинтересованности.

– Понятно, – заключил «доктор» Тимофей. – За семь-то дней представляю, что ты себе наговорила! Что неинтересна как женщина, раз от тебя мужик сбежал, и глупая, если не разобралась, что ему просто перепихнуться хотелось, а ты удачно оказалась под рукой, и так далее.

Девушка кивнула головой, подтверждая все вышесказанное, а вот в глаза смотреть не стала, отвернулась, разглядывая пейзажик за окном.

– Да, Кошка, умеешь ты мужиков до кондрашки доводить! – ошарашил выводом Тимофей.

– Это в каком смысле? – повернулась и посмотрела-таки на него Катя.

– В прямом! Ты знаешь, сколько пацанов, когда ты в общаге жила, мне по пьянке в любви несчастной к тебе признавались?

– Что-о? – от удивления забыла переживать она. – В какой любви?

– В безответной! Ходила такая красотуля, никого не замечала, пресекала любые намеки, всем друг-товарищ. И напором, наскоком не возьмешь, у тебя братец, из-под земли достанет и с ней же сровняет!

– Почему ты мне никогда об этом не говорил?

– А зачем? Если бы ты кем-то из них заинтересовалась, тогда бы и поговорили.

– Ну ты даешь! – ошарашенно протянула она. – А я все гадала, почему парни наши девиц и напором и наскоком обхаживают, а меня все бочком так, с почтеньицем, обходят? А это, значит, ты им расстановку сил объяснил.

– Неужели думала, я тебя там просто так, без прикрытия, оставлю среди кобелей активных? – возмущенно воспрошал брат-защитник.

– Да уж, активных сверх меры. Только они мне все неинтересны были.

– Кать, не только они, – тоном наставления продолжил Тимофей. – Тебе тридцать два, ты – уникальный доктор и уже давно большая девочка. Сколько мужиков за тобой ухаживало?

– Ну-у, – призадумалась та. – Наверное, много.

– А сколько раз тебе делали предложение выйти замуж?

– Три.

– Четыре, – поправил Тим. – Двое коллег, третий тот, с конференции, и отец твоего пациента.

– Ну хорошо, четыре, – согласилась раздраженно она. – К чему ты об этом?

– А помимо предложений выйти замуж, – не удосужил немедленным ответом «наставник», – посчитать, сколько раз предлагали жить вместе, сойтись, завести роман, заняться прямолинейным сексом, помнишь?

– Да к черту, Тим! – взбунтовалась Катька. – Ну предлагали, и что?

– А ты их всех царственно отшивала, потому что они неинтересны были. А знаешь почему? Ты всех сравнивала со мной, и в твоих глазах они соревнование проигрывали. Это, конечно, льстит моему мужскому тщеславию, только я, Кошка, плохой мальчик, а не образец для подражания.

– Это почему же? – возмутилась Воронцова. – Ты сильный, красивый и умнее их всех, вместе взятых!

– Нет, Катюха, не умнее. Мне просто пришлось, минуя детство, стать взрослым, узнав все про жизнь и выживание.

– И научить меня этому! Ты же спас меня, Тим! Вот где бы и кто бы я была, если бы не ты?

А он почему-то разозлился, подобрался весь, как перед боем, ощетинился, даже глаза сузились от злости.

– Сколько можно, Кать! Детство сиротское давно кончилось, а все живешь в уверенности, что плохая девочка! Настолько плохая и недостойная, что никому не нужная и все от тебя отказались! Ты каждый день имеешь дело с детьми и нормальными любящими родителями. Вот когда станешь матерью, откажешься от своего ребенка? Отдала бы его старой суке, зная, что она испоганит всю его жизнь? Давно пора понять, что это твои родители, сестра, бабка – б..ди эгоистичные и суки безжалостные, а не ты!

– Тим, чего ты так возмущаешься? – поразилась Катерина прорвавшимся из него эмоциям.

– Да того, твою мать!! – орал он. – Того, что это не я, а ты спасла меня!! Я объясню, где бы ты была! Ты – золотая медалистка, и поступила бы в любой институт, который указала бы бабка. Пусть не врачом, кем-то еще стала бы! Обижали бы тебя люди при такой затюканности и полном незнании жизни, но ты бы справилась! Наполучала выше крыши от жизни, но справилась и мудрой стала и сама, без подсказок. Силе воли, Кошка, никто не научит, это врожденное, и она у тебя есть! А вот я… У меня впереди была одна дорога – на «малолетку», а потом всю жизнь по зонам! И я бы прямиком топал туда, и знал об этом, и не сопротивлялся, да потому что выживать надо было и не сдохнуть! А сделать я это мог воруя, грабя, в банду какую-нибудь вступил бы обязательно! И никаких иных перспектив, пока не встретилась ты. У меня смысл жизни появился, мотивация. Видишь, благодаря тебе слова-то такие знаю и говорить на литературном языке обучился. Я в своих собственных глазах другим стал, защитником. Внезапно оказалось, что есть для чего и кого стать лучше, жизнь изменить, есть о ком заботиться, защищать. Я тогда не понимал всей важности этих перемен, но своим волчьим нутром чувствовал, что ты – единственный шанс, чудом выпавший мне, чтобы изменить свою жизнь. Только для тебя и благодаря тебе выгреб из этой ямы дерьма! Не я твоим, это ты моим стала спасением! А ты меня в герои записываешь, единственный, который любит тебя такую «никчемную», а никому другому любить себя не позволяешь. Вдруг бросят, и снова окажешься виноватой и недостойной любви. Ты заранее знаешь, что недостойна, зачем тогда экспериментировать? И секса избегала все время, потому что кажется, что, переспав с кем-то, вроде как меня предаешь. Самое главное, это же сближение, это же открыться кому-то, пусть на чуть-чуть! А этого ты не допустишь! Все про детскую психологию знаешь, изучала отдельным курсом, а свое детство не пересмотрела, не подвергла анализу! Почему? В скорлупе безопаснее? Больно трогать?

– Тим, хватит! – жестко потребовала Катерина.

– Нет, не хватит! Слава богу, нашелся мужик, который чудесным образом не подвергся сравнению со мной. Потому что оказался настоящий, раз смог уложить тебя в постель и вызвать сильное желание. Но ты и его тут же мысленно отгородила от себя, да еще, думаю, умище продемонстрировала чем-нибудь язвительным, но честной позволила себе быть только в постели, уверен. Ты же его в жизнь пускать не собираешься, и рассказывать о себе тоже.

– А с чего я должна что-то рассказывать? – держала стойкую оборону она.

– Да с того, что ждешь звонка, и он тебе интересен, и хочешь его, и продолжения хочешь, и придумываешь за него, что плохо подумал, поэтому и не появляется больше. Знаешь, как все это называется? Влюбленность. А еще запомни, нормальный мужик не станет с соседкой заниматься пустым одноразовым перепихоном, потому что потом проблем не оберешься. Даже холостой не станет, а тот, у которого дети, ни за что! Чтобы умный, богатый, свободный, имеющий доступ к любому понравившемуся женскому телу и разнообразные предложения этого, занялся любовью с одинокой соседкой, он должен так сильно на нее запасть и так хотеть, чтоб крышу сносило! Поэтому, уверен, что сбежал не от тебя, а от того, что чувствует.

Она очень много имела что сказать, чем возразить, опровергнуть все, что он наговорил сейчас, но поток возмущенного отрицания Катерины Воронцовой остановил звонок в дверь.

Катерина переполошенно-удивленно посмотрела на Тимофея.

– Иди, открывай, – фирменной усмешкой одарил тот, привычно считывая ее мысли. – Сейчас день, и герой твоего романа на работе.

Да, не он, а дочь его Софья явилась с определенным поручением.

Она держала на вытянутых руках пироговый предлог для посещения соседки, огромных размеров, расточавший умопомрачительный запах и жар, возлегая на деревянной доске, прикрытый полотенцем.

– Катерина Анатольевна! – улыбаясь как на празднике, громко оповестила о цели визита Соня. – Меня Валентина прислала, сказала, вы сегодня дома, и испекла для вас пирог!

И обойдя ее, не дождавшись приглашения, прямиком прошествовала в кухню, не переставая громко болтать.

– Давайте чай попьем. Я тоже пирога хочу, Валюша тоже к вам на посиделки хочет, но стесняется без спросу, она ведь более тактичная, чем я, говорит…

Поток словесный прекратился при обнаружении в кухне Тимофея. Улыбаться перестала, положила тяжелую ношу на стол и тоном бывалого «следока» уголовки строго спросила:

– Вы кто?

– Вы Соня, – утвердил он, улыбаясь одной из своих обворожительных улыбок.

– Софья, – поправила девица, не купившись на улыбку, и продолжила допрос. – А вы друг Катерины Анатольевны или коллега?

– Нет, – однозначно ответил тот, ожидая неизбежного продолжения.

Хозяйка квартиры видела, что ему нравится дразнить девчушку, и сама она ему нравится. Воронцова переглянулась с Тимом, и он, заметно только для нее, кивнул – «не вмешивайся!». Ну, Сонька еще получит, мелкая хулиганка!

– Ага, – проявила чудеса сообразительности девочка. – Значит, близкий друг, в смысле любовник?

– Судя по тону, Софья, вас моя кандидатура в этой роли не устраивает? – светски поинтересовался Тим, вступив в игру.

– Ну, не знаю, может, у вас любовь, но вы не очень подходите Катерине Анатольевне, – оценивающе-демонстративно осмотрев незнакомца с ног до головы, заявила та.

– Хотелось бы знать почему? – сменил улыбку с обворожительной на грустную Тимофей.

– Ну, вы такой, как бы это сказать? Простецкий на вид дядька, а она врач, ей нужен кто-нибудь посолидней, – хулиганила вовсю дочурка Бойцовская.

– И, как я понял, у вас есть такой кандидат на примете? – резвился от души Тим.

Соня сделала «страшные» дурашливые глаза, придвинулась поближе и громким шепотом поделилась секретом:

– За Катериной Анатольевной ухаживает мой папа. А он, знаете, очень серьезный человек, к тому же богатый и очень, очень сильный!

Изобразив дурочку, посмотрела на Тимофея в ожидании, что до него дойдет информация, и пояснила, как идиоту:

– Ну, понимаете, если что, может и в глаз дать! И ого-го как!

– Понимаю, – вступив в «доверительную беседу», прошептал в ответ мужчина. – Предлагаете ретироваться? В том смысле, что бежать?

– Не прямо вот сейчас, он еще не скоро с работы придет, – разрешила подросток. – Чайку вон с пирогом попейте, что ж на голодный желудок бегать!

– Соня, хватит! – строго оборвала их пикировки Катерина.

Что за дела такие! Совсем дитя распоясалось! И Тим тоже хорош, туда же!

– Ты уже вполне достаточно нахамила! Домой! А Валентине сейчас позвоню, чтоб спустилась чай пить.

– Ну-у пожалуйста-а-а, – взялась за новую театральную роль девочка. – Не прогоняйте! Простите девку глупую! Пирога-то хочется!

– Тебя папаня пороть не пробовал? – спросила Воронцова.

– Не-а! Отдает предпочтение другим методам воспитания, а именно: собеседованию по душам, – усаживаясь за стол, довольно сообщила она. – А вот Валентина утверждает, что пороть меня не мешало бы за слишком «вострый» язык! Чайком-то с пирожком угостите дитя неразумное?

– Сначала придется извиниться за хамский наезд! – строгим тоном поставила условие Катерина.

– Ох и не люблю я этого, – скорбно вздохнула резвящаяся девица.

– Домой, – предложила альтернативу Катерина. – Папины нервы закалять!

– Ну ладно, ладно! – теперь играя торопливую покорность, дурашливо. – Простите великодушно подростка глупого! Чего с меня взять!

И, развернувшись на стуле всем корпусом к Тимофею, уверенная в полученном прощении, спросила:

– А как вас зовут?

– Тимофей, – представился он, как на приеме.

– Краси-и-иво!

– Софья! – предупредила новую атаку Катерина таким голосом, что баловаться дальше соседке расхотелось сразу же.

– Валентину позову! – поняв, что перегнула и сейчас выгонят насовсем, заспешила девочка, доставая сотовый из кармана шорт.

Та образовалась на пороге через несколько секунд после звонка, никак за дверью ждала приглашения. Появление русской красавицы таких телесных форм произвело на Тимофея неизгладимое впечатление, а «простодушие необычайное» покорило навсегда.

– Валентина, вы прекрасное, чудесное творение природы! Красота и доброта в чистом виде! – понесло неизвестно куда его.

Он встал и даже поцеловал ей ручку, чем вызвал временный коллапс богатырки, выразившийся ступором, восхищенным взглядом на галантного мужчину и алым румянцем, залившим все лицо.

– О! – тут же подхватилась Соня, принявшись практически прямым текстом за сватовство. – Она еще знаете как готовит! Все умеет, и учится сейчас на компьютерных курсах, а считает, как Лобачевский…

Валентина от похвалы выдала более густой окрас смущенного лица, ставшего расцветочкой ближе к свекольному, начала что-то лопотать, оправдываться, Тимофей еле сдерживал смех, чтобы не обидеть девушку, Сонька, дрянь такая, трындела без остановки, расхваливая любимую домработницу!

Дурдом крепчал! Катерина не знала, смеяться ли вместе с ними или разогнать эту шарашку, а особенно неугомонную деточку Соню Бойцову.

– Стоп! Все замолчали! – приказала таким тоном, которого слушались беспрекословно даже боевые генералы, были и такие в числе отцов ее пациентов.

Воцарилась тишина благодатная, трое виновников шума производимого уставились на доктора Воронцову с нескрываемым восхищенным трепетом. Вернее, две девицы с восхищением, а Тим, как обычно, с понимающей спокойной улыбкой.

– Значит, на сегодня театра хватит, Софья! – строго командовала Катерина. – Тим, тебя тоже касается, нечего ей подыгрывать, она и так беспардонная, что благополучно сейчас и продемонстрировала. Валентина, познакомься, это мой брат Тимофей. А теперь поставим чайник, порежем пирог и все дружно сядем за стол.

– Бра-а-ат? – почему-то перепугалась Сонька. – Ой, простите меня, пожалуйста, Тимофей Анатольевич! Я же не знала!

– Николаевич, – поправил тот. – У нас с Катериной разные отцы.

Они так привыкли, за столько-то лет, представляться незнакомым людям братом-сестрой, что делали это автоматически, не задумываясь.

Что задумываться-то? Они и есть самые близкие брат-сестра!

А приему про «разных отцов» Тимофей научил Катьку, когда ей было десять лет, а ему, соответственно, тринадцать:

– Люди, – учил он, – невнимательные и тупые. Мы говорим с тобой правду: разные отцы. Для них этого достаточно, ни один человек никогда не спросит, а одна ли у нас мать. Понимаешь?

Понимала. Действительно невнимательные и ограниченные. Ну, вот вам скажут: «У нас разные отцы», какой естественный вывод сделаете вы? Брат-сестра, отцы разные, ясно же, что мама одна, два мужа, по ребенку от каждого. А то, что они могут быть двоюродными, троюродными или вообще чужими…

Словом, срабатывало всегда беспроигрышно! Как, впрочем, и все приемы, которым обучал Тимофей.

После выяснения родства посиделки потекли в дружеской, радостной, легкой атмосфере, быстро переросшей в сплошной хохот. А как иначе, когда Валентина начинала что-то рассказывать? Сегодняшнее повествование было об учебе на курсах по освоению компьютерной грамотности, куда ее в приказном порядке отправили дети Бойцовы. Тимофей с Соней вставляли свои комментарии в повествование и хохотали так, что чашки на столе подпрыгивали.

Разбушевавшееся веселье прервал звонок в дверь.

За столом образовалась живописная картина одного из русских художников-передвижников под названием: «Не ждали!»

Почтальоны, скажем прямо, в такое время не ходят, как и сантехники в содружестве со всем жилищным управлением. В их доме без предварительного звонка от охранника снизу вообще никто не шастает!

Предположение о незваном госте возникало в единственно возможном варианте.

Причем у всех присутствовавших за столом, но открывать ломанулась, как лось через кусты, шумно задевая стулья, Валентина.

Кирилл Степанович Бойцов вошел в кухню вслед за собственной домработницей, довольно улыбавшейся.

– Добрый вечер, – оценив одним взглядом обстановку, поздоровался сосед. – Вы так смеетесь, что слышно у нас на кухне, особенно Соню, – пояснил свое незваное вторжение господин Бойцов.

– Па! Как здорово, что ты пришел! – подскочила со своего места девочка и повисла на отце. – У нас пирог обалденный, и Валентина рассказывает про учебу!

Кирилл коротко поцеловал дочь в макушку, отцепил от себя и поставил на пол.

– Я вижу.

Все видел, а что подумал – другой вопрос. Но следовало соблюсти все предписанные «ритуальные танцы». Бойцов шагнул вперед, Тимофей поднялся со стула и шагнул навстречу, мужчины протянули и пожали руки.

– Тимофей, брат Катерины, – представился, снимая лишние вопросы, неожиданный гость.

– Кирилл Степанович, сосед, – коротко и официально представился Бойцов.

Мужчины, продлив рукопожатие несколько секунд, оценивали друг друга. Мнение составили. Разошлись.

– Присаживайтесь, Кирилл Степанович, – пригласила «соседским» тоном Катерина. – Действительно, чай, пирог.

Электрические провода напряженности тихонько, предупреждающе зазвенели. Сонька ринулась спасать положение:

– Ну, что дальше, Валентина?

Домработница налила чай новоприбывшему в большую чашку, отрезала ломоть-кусище пирога, положила на тарелку, поставила на стол перед Бойцовым – быстро, сноровисто, проворно, при этом продолжая прерванное повествование.

– Он мне, значица, говорит, преподаватель то есть: «Вы на клавишу не давите, а нажимайте». Я и нажимаю, а он как заореть: «Вы мне клавитуру сломаете! Вы, говорит, не жмете, вы с ними боретесь!» А я чой-то не пойму, чего он хочет. А он говорит: «Смотрите на экран, у вас вместо одной буквы сразу пять получаются! Нежнее!» Тю, я говорю, так бы сразу и сказали, что не жать, а ласкать ваши клавиши надо!

Ну слава тебе господи! Спасибо, Валюха, напряжение исчезло, или спряталось на время, уступив место продолжившемуся смеху.

Семь дней он вспоминал о ней, Катерине.

Когда не работал, думал только о ней. Работал – отодвигал, забывал, выкидывал мысли, поэтому и работал как можно больше.

А что тут думать? Думай не думай, а решений возможно только два: вступить в любовные отношения суть роман или поостеречься, ограничившись состоявшейся уже одноразовой любовью.

Второе, само собой, предпочтительней. Никаких обязательств, серьезных отношений, влюбленностей в планы Кирилла Бойцова не входило, и даже больше – категорически отвергалось.

Да потому что не хотел, и все! И зачем? И надобности не видел!

Приводить женщину в семью, а это неизбежно при серьезе-то, – вступать в заведомый конфликт с детьми.

Какие бы они ни были разумные и современные, как бы ни желали отцу счастья, но они его дети, к тому же подростки. Дети, которым многие годы принадлежит вся отцовская любовь и забота, которые к этому привыкли, делить его с кем-то не пробовали, вряд ли захотят это делать.

Сам факт, что отец спит с женщиной в одной квартире с ними, уже повод для обвинений и претензий, из серии «а как же мы?».

А им пятнадцать и шестнадцать, еще в институтах учить, в жизни определять, на ноги ставить, это шесть-семь лет как минимум. К чему превращать эти годы из мирных, семейных, пронизанных любовью и пониманием, в конфликтное противостояние?

Из-за того что папе захотелось регулярного секса в собственной кровати и женского тепла? Да он прекрасно без этого обходится! Столько лет без жены, уже укоренившаяся привычка, и находит в этом социальном состоянии только плюсы.

Только плюсы!

В таком вот ключе на протяжении этих семи дней рассуждал Кирилл Степанович Бойцов, откровенно ругая себя за то, что вообще размышляет о каком-то там совместном проживании – пусть чисто теоретически, но стал же! И мысли не допускал после развода, а теперь, внезапно, на тебе!

И все из-за этой Катерины! А то из-за кого же!

Да потому что хотел ее постоянно и заинтриговала не на шутку, как ни одна женщина за много лет не заводила, и секс получился совершенно улетный. Великолепный!

Как так получилось, что голову выключил, забыв контролировать себя?

Здорово получилось! Ох как здорово!

И хотелось продолжения, и еще раз, и на всю ночь, и так, чтобы утром никуда не спешить, заниматься любовью, проваливаться в счастливый сон, просыпаться и снова любить, и встретить рассвет, перешептываясь, остывая, и снова заснуть…

Стоп!! Нет, нет, нет! Крамола! Совсем сбрендил! Какие рассветы-закаты?

Вот поэтому никаких романов и повторного заходца, никаких встреч-перезвонов! Нет!

Хотя… может случиться и так, что, вступив в отношения, насытившись близостью, он быстро остынет, станет неинтересно!

Но проверять эту теорию не будет! Может, и остынет, а если нет?

Все, уговорил себя в правильности принятого решения. Казалось, что уговорил и логические выводы сделал.

Но на седьмой день…

Пришел домой, но никто не открыл дверь на звонок. Странно, Соня должна быть дома, да и Валентина – сегодня ее рабочий день. Пришлось доставать со дна портфеля свои ключи и открывать в некоем напряжении. Бросив сумку на кресло в прихожей, Кирилл стянул галстук, швырнул раздраженно туда же и прошелся по квартире.

– Соня, Валя!

А в ответ – тишина.

Может, записку оставили? По логике, если оставили, то в кухне на видном месте.

Записку не нашел, зато услышал раскаты громкого хохота этажом ниже. Постоял, прислушался – точно, Валентинин насыщенный говорок, и Сонин голос, а за ним взрыв смеха.

Бойцов призадумался. Засунув руки в карманы брюк, покачался с носков на пятки. Что ж, пусть развлекаются, сам еду подогреет. Валюша вон все приготовила, на плите стоит, его дожидается, и салат наверняка в холодильнике обнаружится. Поужинает и поработает с документами в тишине.

Или это прекрасный повод спуститься, присоединиться к их компании и дать Катерине понять, что ничего у них не будет, продолжения-повторения?

А то некрасиво ушел и никак не обозначил своего отношения к происшедшему. Хотя бы простого «спасибо за превосходный секс» – вполне достаточно для понимания одноразовости действия, и его, Бойцова, нежелания дальнейших встреч.

А так все в воздухе повисло, нервируя многоточием с возможными вариантами.

Некрасиво, откровенно пренебрежительно и очень по-мужски эгоистично.

Да, пожалуй, это удачный повод, сейчас спуститься к ним, улучить момент остаться с ней наедине на пару минут и расставить все по местам. Что-то такое: «Это было великолепно, спасибо огромное, ты необыкновенная, бла-бла-бла, в восхищенных тонах, но я не могу продолжить наши отношения, и у меня есть женщина».

Кстати, женщина на самом деле имелась. И в прошедшие выходные Бойцов, устав от мыслей и воспоминаний о Катерине, решил выбить клин его же братом клином, и поехал с Ириной к ней на дачу.

Ох, лучше бы этого не делал!

Настолько все происходило тошно-однообразно и напоминало уже жеваную жвачку, снова положенную в рот, и больше походило на необходимость удовлетворения естественных мужских потребностей, что он сам себе стал мерзок и неприятен.

При одной мысли, что они приехали на два выходных дня, и ночь впереди, и придется заняться сексом еще раз, стало совсем невмоготу. Воспользовавшись звонком зама, желавшего уточнить не самую существенную мелочь, Кирилл сорвался, сославшись на беспроигрышный мужской повод – работу, и умотал в закат. Подальше от себя, мерзкого.

Порадовавшись подвернувшемуся случаю, дающему возможность объясниться, он бодро пошел вниз, к соседке.

Ну да, ну да! А вы знаете какое-нибудь иное место, кроме описанного в Библии, куда приводят все благие намерения?

Бойцова шибануло в пах, кровь, голову, когда увидел Катерину. Она была необыкновенно хороша сегодня: легкий макияж, делавший глаза еще более загадочными, выразительными, распущенные, струящиеся локонами волосы, в летнем платьице, подчеркивающем, обтекающем точеную фигурку. И вся искрилась, излучая тепло, радость.

На какой-то момент перестал видеть и замечать все вокруг, кроме нее, а включившись-вернувшись в действительность, обнаружил мужика за ее столом!

И получил хук изнутри сознания в голову шипящим кровяным кулаком!

Мужик этот… слишком мужик! Высокий, выше Кирилла ростом, с тренированной, бойцовской мускулатурой и грацией движений, с о-о-очень непростым, слишком много знающим взглядом на волевом, интересном, неброской мужской красоты лице.

Противник из разряда наидостойнейших!

Брат.

Бойцов немного успокоился, разжал бьющий ревностью в виски кулак, но, влившись в общий разговор и веселье, наблюдал незаметно за Катериной и этим Тимофеем загадочным.

На брата и сестру они не были похожи! Совсем. Вели себя, правда, как близкие родственники, но! Но не так все между ними просто, нутром чувствовал!

И нечто мутное, первобытное – право на самку, победа над соперником – клокотало в нем, вырываясь из глубины, где сидело, запертое замком цивилизованности в пожизненное заключение.

И поединок этот вел не он один. Всеми обострившимися рецепторами, интуицией чувствовал, что Тимофей принял вызов. Принял и внутренне улыбался, уверенный в своих силах боец, знающий себе цену: «Давай, посмотрим, чего ты стоишь!»

Отодвинулись на задний план застолье и разговоры, визуально оба присутствовали, принимали участие в общем смехе, ели с аппетитом, но основной разговор вели на другом языке, взглядами. Без слов.

Бойцов, на то он и Бойцов, раздражался, что момент выяснения оттягивается, ему бы прямо сейчас прояснить приоритеты, заявить себя главным. Тимофей понимающе улыбался.

В какой-то момент Катерина прочувствовала мужское противостояние и, присмотревшись к «брату», все поняла, не нужны слова, они и без них чувствовали друг друга, слышали.

Воронцова возмутилась так, что пришлось зубы сцепить, дабы не навалять моральных тумаков обоим мужикам прямо сейчас, но и сдерживаться, потакая и делая вид, что ничего не замечает, не собиралась.

– Вы извините, соседи дорогие, но мне завтра рано вставать, А Тимофей только с дороги. Так что праздник объявляю закрытым, – как можно более спокойно известила гостей. – Валюш, тебе огромное спасибо за пирог! Бесподобно вкусно!

Гости неохотно стали подниматься из-за стола. Гонють, надо идти!

– Тимофей Николаевич, приходите завтра ко мне во французскую булочную. У нас офигенно вкусный кофе и выпечка! – предложила Соня непосредственно и радостно.

«Значит, Николаевич!» – тюкнул разжавшийся было кулак в висок Кириллу. – Не родной, стало быть, братец!»

– Спасибо, Сонечка, непременно приду. Ты объясни куда.

Девочка принялась торопливо и подробно объяснять на ходу, медленно сдвигаясь со всеми остальными в прихожую, к выходу.

А Бойцов обдумывал, как прояснить все быстро, не откладывая, поговорить с Катериной наедине? Шанса такого она не давала, всем своим отстраненным видом показывая, что с нетерпением ждет, когда соседи удалятся восвояси.

– Катерина Анатольевна, мне надо с вами поговорить, – тоном, которым обычно отчитывал своих напортачивших подчиненных, произнес он.

Что тут выдумывать и прикидывать! Иногда самые простые решения – самые результативные, хочешь прояснить все скорее – вперед, что откладывать и искать удобного случая!

– Поговорить, Кирилл Степанович, мы можем и завтра, – не уступающим по твердости тоном возразила Катерина.

– Нет. Сейчас, – приказнул Бойцов.

– Пап, ты чего? – насторожилась дочь.

– Соня, вы идите домой. Я сейчас поднимусь.

Валентина сграбастала за плечи слегка упирающуюся любопытную девочку и быстренько потащила за дверь.

– Простите, Тимофей, – разошелся руководить. – Мы поговорим с Катериной Анатольевной наедине. Это не займет много времени.

Тот разглядывал его несколько мгновений, кивнул, согласившись, и ушел в гостиную. Кирилл взял Катерину за локоть, далеко не нежно, и подтолкнул в сторону кухни.

Ай, ай, ай! Какие мы начальники! Грозные!

В ней все кипело и булькало от возмущения, но сдерживать себя научилась так давно, что и не упомнишь, позволяла ли себе иное поведение. Сохраняя холодную отстраненность, отошла к окну, привалилась спиной к подоконнику, скрестив руки на груди, пока мужчина закрывал двери между кухней и гостиной.

– Он тебе не брат, – «двинул» основное обвинение сосед.

– А вы уверены, Кирилл Степанович, что мои родственные связи имеют к вам хоть какое-то отношение? – ровно, ощутимо надменно, поинтересовалась девушка.

– Мы с тобой занимались любовью! И мне, как любому нормальному человеку и мужику, очень не нравится, когда меня используют и обманывают!

– Да что вы говорите? Неприятное чувство, да? – саркастически подивилась Катя. – Мы занимались сексом, и вы недвусмысленно дали понять, что это мероприятие носило одноразовый характер и никого из нас ни к чему не обязывает. Ваше любопытство и естественные потребности удовлетворены, и продолжение не подразумевается. В свете данного факта ваше возмущение неуместно и непонятно.

– Я тебя обидел? Ты ждала продолжения? – смягчив тон, спросил он.

– Я не обижаюсь на чужих людей, Кирилл Степанович, – ровным голосом отозвалась Воронцова. – И нет, не ждала продолжения. А теперь, будьте любезны, покиньте мою квартиру.

– Я был у тебя первым мужиком, и я это понял! И ты меня хотела так же сильно, как я тебя! Знаешь, это совсем не подходит под понятие «чужой человек»!

Катерине хотелось накричать на него, наговорить самые обидные слова, вылить накопившиеся обвинения, стукнуть, ну или… кинуть в него тарелкой, всем, что под рукой окажется! Да, черт возьми, позволить себе побыть истеричной дурой! Тем более он заслужил все определения, рвавшиеся наружу!

Но лишь хладнокровно, отчетливо, по слогам произнесла:

– До-сви-да-ни-я, Кирилл Степанович!

И, оттолкнувшись от подоконника, пошла к выходу из кухни, старательно обойдя его, стоявшего на дороге.

Ему хотелось схватить ее и потрясти, чтобы прочистить мозги, добиться ответов, признаний и застолбить свое первое место в ее жизни!

Вот зачем? А не до резонных вопросов и рассуждений ему, сплошные инстинкты и злость! Но мужчина понял, что сейчас ничего не добьется, и, пропустив мимо, пошел следом за ней.

Ладно, временно отступим. Но ненадолго! Да чтобы Бойцов и сдался!

Катерина, подойдя к входной двери, распахнула ее, приглашая господина соседа на выход. Молча.

– Мы еще не закончили разговор! И вернемся к нему, – пообещал многозначительно Кирилл, переступив порог, и повернулся для последнего слова.

– Нет! – отрезала Катерина и захлопнула перед его носом дверь.

– Ревность иногда бывает весьма продуктивной, – сказал за спиной Тимофей.

Он стоял в дверном проеме между гостиной и прихожей, опираясь плечом о косяк, и смотрел, снисходительно улыбаясь. Большую часть времени улыбался разнообразными улыбками, определяющими его настроения, это такая форма защиты и самовыражения.

Сейчас Катьку его понимающая улыбка раздражала. Как долго он там стоял и что слышал?

– Слышал я все, беседовали вы не шепотом, – предвосхитил вопрос Тим.

– Зачем ты это сделал? – возмущенно потребовала разъяснений Катя.

– Что? Слушал? Наверное, потому, что не глухой.

– Тим! – предупреждающе-недовольно рыкнула Катерина. – Зачем дал ему повод сомневаться, что ты мой брат?

– Я?! – изобразил неподдельное изумление тот, дразня ее.

– Тим!! – последним китайским предупреждением повысила она голос.

– Ну хорошо, – снизошел он. – Ты поняла, зачем он пришел?

– Облечь в красивую словесную упаковку отказ от дальнейшего общения, что-то вроде: «Вы прекрасны, ночь потрясающая, мерси, но…», —далее любой текст по смыслу. Не приходить же одному специально, чтобы разъяснить, что более вступать в интимные отношения со мной не намерен. Совсем уж некрасиво получается, а тут повод удачный, вроде как за семьей пришел.

– Вот именно, – подтвердил Тимофей сделанные ею выводы и, выпрямившись, предложил: – Идем, чайку еще попьем, поговорим.

– Как, и с тобой поговорим? – наигранно ужаснулась Катя. – Я не могу больше чаю. И говорить тоже не могу!

– Ну что ж, водочка под такой разговор даже предпочтительнее, – проигнорировал отказ от участия в дискуссии он.

И, как совсем недавно Бойцов, за локоть потащил девушку в кухню, как выяснилось сегодня, место для важных переговоров. Усадил на стул, достал из холодильника и поставил на стол початую бутылку водки, из которой они выпили по рюмочке за его приезд перед соседским нашествием, какую-то закуску: огурчики соленые, колбасу-сыр, остатки пирога, что-то еще. Катерина хмурилась и на все приготовления к «разговорным» посиделкам не смотрела.

Тимофей, не спеша никуда, намеренно неторопливо расставил все на столе, сел напротив, налил в рюмки водку, поднял свою, жестом пригласив ее поучаствовать. Она отказалась, покачав головой, а он выпил, закусил кружком нарезанного огурца.

– А он мне понравился, – удивил заявлением.

– Чем? – смирившись с предстоящей беседой, спросила Катерина. – Тем, что переспал со мной и понял, что это неинтересно и будет с него?

– Если бы я оказался на его месте, я бы тоже от тебя сбежал, как бы трудно это ни было.

– Да? Это еще почему? – оживилась мадам Воронцова.

– Да потому что с тобой все слишком всерьез! Легких, веселых, ни к чему не обязывающих постельных отношений с вами, Катерина Анатольевна, не получится. Любой разумный мужик считывает в тебе некую трагичность, надрыв душевный. Оглянуться не успеешь – уже по уши в этой бабе и решаешь ее проблемы. А оно ему надо? У него своих выше крыши.

– Да какая трагичность, Тим! Ты о чем? У меня все в полном порядке!

– Неужели? – стрельнул скепсисом он. – Я тебе уже все про твои комплексы сказал сегодня, повторяться не собираюсь. Никому не нужна обиженная женщина, которая в своих несчастьях обвиняет всех вокруг, даже тех, кто и рядом не стоял, так, авансом, на всякий случай «все сволочи!». И ждет от мужиков только плохого.

– Нет! – не могла согласиться она.

Да не может быть, что это ее психологический портрет! Да нет же!

– Да, Кошка, да! А защищаешься ты от мужчин убийственным высокомерием, заранее подчеркивая их глупость, еще не вступив в стадию знакомства. Я бы держался от такой бабы на большо-о-ом расстоянии, какой бы сексапильной она ни была! Если ты дура и цены себе не знаешь, и все для тебя плохи и недостойны, ну и бог тебе в помощь! А я лучше девчонку веселую, умненькую, легкую найду, которая расскажет мне, какой я замечательный мужик, и любовник, и красавец к тому же!

– Неужели я такая, Тим? – потрясенно спросила она.

– По большей части да. Но этот Кирилл умудрился продраться через всю твою хрень напридуманную. И, как я понял, секс был хорош. Катька, у него бизнес, который он сам выстроил, с кровью и болью, потеряв по дороге жену. У него двое детей, и, судя по Соне, не самых мирных и покладистых, у него непростая, но устоявшаяся жизнь. Как бы сильно он тебя ни хотел, ради чего ему менять все? Чтобы ты притащила в его жизнь свою обиженность, ему, детям? А на хрена?

– Так, хватит! Я все поняла! Я тяжелая и трудная, занудная баба, которая носится со своими детскими обидами и расстаться с ними не желает, и жить со мной нельзя!

– Знаешь, Катерина, я тебе когда-нибудь врежу! И думаю, сейчас самый подходящий момент! – окаменев лицом, предупредил Тимофей. – Если еще раз услышу, почувствую в тебе это «я плохая – виноватая», прекращу с тобой общаться. Совсем! Не этому тебя учил! А смелости, уважению к себе и любви! Ты достала комплексами своими!

– Зачем дал ему понять, что ты не мой брат?! – заорала Катька.

– Потому что он решил отказаться от дальнейших ваших отношений, – спокойно, как будто и не ругал ее только что во все горло, ответил он. – Он хочет тебя, и не только в постели, но, подумав, решил, что ему не нужны такие проблемы. А тут соперник, причем явный. Знаешь, что это для мужика? Да пусть я отказался от женщины, но это Я отказался и так решил, в силу своих обстоятельств, а не она меня бортонула, потому что у нее есть другой! Это проигрыш, десятое место в соревнованиях, когда ты точно знаешь, что пришел первым! Ревность – сильное оружие. Он забыл, что пришел «нарисоваться» не такой уж сволочью, поискрив красивыми прощальными словами. Забыл, что чувствовал себя виноватым, теперь ты виновата, и он собирается за тебя бороться!

– Бороться, выиграть для того, чтобы отметить победу обжигающим сексом и снова отказаться от женщины, потому что причины отказа никуда не делись! Вы все, мужики, чокнутые! У вас в голове сплошные бои без правил и соревнования!

– Привыкай, Кошка! Ты вступила в мужскую жизнь, и сделала это с удовольствием! Кстати, согласись, удовольствие того стоило!

– Почему же тогда ты отказался от меня?! – кричала возмущенно Катерина. – Почему не боролся за удовольствие, которое того стоит?!

– Потому что, Кошка, нечего было завоевывать, – ровно ответил он. – Основной приз, твоя любовь, ждал другого, а подачек от жизни я никогда не принимал.

– Знаешь, вы все сволочи! Эгоистичные сволочи, которые играют в свои жестокие мужские игры, а женщины у вас просто спортивный инвентарь.

– Да, Катюха, но только от женщины зависит, останется она футбольным мячом, ядром для метания или ведущим игроком на женском игровом поле, где уже мужчины выполняют роль инвентаря. В жизни все так, и для женщин и для мужчин, либо ты личность, либо мячик для битья.

– Я пошла спать! Мне надоело твое философствование и изрекаемые мудрости! На сегодня более чем достаточно! – возмущалась всем на свете Катерина.

– А мне казалось, тебе нравится, когда я умничаю, – посмеялся тихо он.

– Но не без конца же! – огрызнулась Катерина.

Она ворочалась в постели, не находя покоя, уговаривала себя выбросить все из головы и заснуть, пару раз прикрикнула мысленно, ничего не помогало, ни уговоры, ни приказы!

Предательство.

Предательство окружало ее с детства. От самых родных людей, от тех, кто, по сути своей, должен оберегать, защищать и любить. Ее предали родители, сестра, бабушка.

Никогда не предавал только Тимофей!

Он требует: переосмысли и отпусти навсегда детские обиды и горести!

Как?!

Это тянется тысячью нитей из прошлого в настоящее, напоминая о себе в нынешней, казалось бы, благополучной жизни.

Катерина проходила интернатуру в клинике, когда в середине ноября на вахте общежития оставила сообщение Евгения Ивановна, неизменный «адъютант» бабушки, с просьбой перезвонить при первой возможности.

– Ксения Петровна в больнице! – всхлипывая в трубку, сообщила соседка.

Катя была у бабушки в гостях три дня назад, в воскресенье, с обычным визитом. Ксения Петровна выглядела плохо, лежала, не вставала, но ни на что не жаловалась. Впрочем, если не возникала потребность дать почувствовать внучке себя виноватой или обязанной, бабушка жаловаться не стала бы.

У Александровой обнаружили скоротечный рак позвоночника, когда она пришла проходить плановое полугодичное обследование. Диагноз был приговором – лечить поздно!

Катерина проводила возле нее все свободное от учебы и работы время, исполняла капризы, мыла, ухаживала, обслуживала, делала уколы, когда медсестры зашивались в работе, делала профессионально, пригодился многолетний опыт работы санитаркой. Ксения Петровна пациенткой была капризной, трудной, с массой претензий, требований. Катерине доставалось! Порой от усталости ей хотелось умереть вместо нее, никаких крупиц сил не оставалось.

В какой-то момент бабушка поняла со всей отчетливостью, что умирает. Смерть подошла так близко, что они смотрели друг другу в глаза. Товарищ Александрова ушла в себя, молчала целыми днями, стала задумчивой, забыв строить медперсонал и внучку.

Катя очень ясно помнила ту ночь, двенадцатого февраля.

Она задремала возле койки и проснулась, подскочив от неожиданности, когда Ксения Петровна страшной от болезни, пожелтевшей, прозрачной холодной рукой взяла ее за локоть.

– Я должна тебе сказать, Катерина.

– Укол сделать? – засуетилась та. – Очень больно?

– Сделаешь, после. Выслушай меня.

Внучка привычно выпрямилась на стуле – держала осанку, приготовившись к нескончаемым наставлениям-поучениям.

– Я хочу попросить у тебя прощения, – твердо произнесла Ксения Петровна.

Катерина видела, что та преодолевает не только ужасную боль, а что-то еще, себя, наверное. Преодолевает, ломает и… и ненавидит за это Катьку! Это блестело непролитой слезой в глазах, она смотрела на внучку в упор и боролась с ненавистью.

– Не люблю детей, я плохая мать и не любила свою дочь. Муж умер, когда Анастасии исполнилось два года. Не могла простить, что он умер и оставил меня одну. Мне кроме него никто не был нужен в этой жизни. И ребенок не нужен. Но она – моя дочь, и я понимала, что есть определенные обязанности, которые следует выполнять. Я должна воспитать и вырастить ее. Знала, что дисциплина, четкий порядок, жесткий контроль и справедливое наказание сделают из ребенка успешного человека. А она сбежала. На следующий день после своего восемнадцатилетия, в тайне от меня, вышла замуж за твоего отца и переехала к нему жить. Твой отец старше ее на пять лет, тогда уже работал инженером, и я решила оставить все как есть. Можно было вернуть дочь и аннулировать брак. Через два года у них родилась Лида, а через пять лет ты. Они всегда плохо жили, но Анатолий старался сохранить брак ради детей, он любил твою мать, по крайней мере вначале. Анастасия любить не умеет, и не умеет быть женой и матерью. И все же благодаря твоему отцу они прожили четырнадцать лет. Когда он не выдержал, дочь обвинила во всем его и тебя. Ты так похожа на него. За все годы их совместной жизни мы виделись шесть раз, и то потому, что на этом настаивал Анатолий. И каждый раз она обвиняла меня в своей сломанной жизни и в том, что я ее не любила.

Ксения Петровна закрыла глаза, собираясь с силами, сглотнула сухим горлом, Катерина торопливо дала ей попить. Бабушка сделала несколько глотков, отвела чашку рукой.

– Сядь.

Катерина села на стул.

– Когда отец привез тебя, я хотела ему отказать. Мне никто не нужен, тем более маленький ребенок, но я все понимала и согласилась. Тогда решила исправить свои ошибки, допущенные в воспитании дочери, и воспитывать тебя тверже и требовательнее. Чем безропотнее ты подчинялась, тем большее давление я на тебя оказывала, – она посмотрела Катьке прямо в глаза. – И делала это осознанно. Я вымещала на тебе обиду на мужа, на дочь, на жизнь и наблюдала, как ты исполняла мою волю и ломалась, переставая быть личностью. Я не понимала, что ты дар Божий, что не живу в одиночестве и есть кому передать свои знания. Это шанс научиться любить. Я знаю, что ты меня ненавидишь, как и твоя мать. Но ты во сто крат сильнее и умнее Анастасии! Ты не вступила в открытую борьбу, но сумела добиться и сделать все вопреки мне, как сама решила, не объявляя войну. Я все знаю про тебя и Тимофея, уже давно. И могла бы прекратить вашу дружбу в один день, засадив его в тюрьму. Но поняла, что ты уже другая и никогда не простишь мне этого, не смиришься, сломаешь свою жизнь и мою. Я горжусь тобой, как ни тяжело мне в этом признаваться. Если сможешь, прости. Оказывается, это страшно – умирать, когда сделал столько неправильного, исковеркал чью-то жизнь и когда тебя ненавидят.

– Я тебя не ненавижу, – глядя в темное зимнее окно, сказала устало Катька.

Искренне. Не чувствовала ненависти. Обиду, обвинение, злость – наверное, но не ненависть!

Казалось, что говорить больше не о чем, но Ксения Петровна продолжила исповедь надтреснутым болью голосом:

– Все эти годы Анатолий присылал деньги на твое содержание. В последние несколько лет он стал предпринимателем, и суммы становились все больше и больше. Живет не в Москве, его адрес и телефоны найдешь в комоде. Отец не бросал тебя, это я поставила условие, что он никогда не предпримет попыток общаться с тобой. Анатолий принял условие. Я практически не тратила этих денег, открыла счет в банке на твое имя. Сейчас там скопилась очень большая сумма. Она твоя. Я оформила дарственную на квартиру, на тебя. Теперь это твоя квартира.

– Это чтобы я тебя простила? – холодно спросила Катька.

– Это чтобы ты не пропала в этой жизни от нищеты. Раз в месяц все эти годы я звонила твоей матери и сообщала, как твои дела. Ее адрес и телефон найдешь там же, где и отцовские.

– Она живет в Москве? – отстраняясь от боли, схватившей за горло, спросила Катерина.

– Да. Она и твоя сестра Лида.

– Они хотели со мной встретиться?

– Нет.

Катерина молчала, оплакивая себя сердцем, а хотелось орать во все горло, задать вопросы: почему?! Почему жила нищенкой, в сиротском платье, без игрушек, без радостей, без детства, когда у них были средства на нормальную жизнь?! Это что, один из садистских приемов воспитания аскезой? Почему не давала общаться с отцом?! Еще один издевательский пункт? Почему исковеркала ее детство?!

Она смотрела, смотрела, смотрела в слепое ночное февральское окно и ни о чем не спрашивала.

Накануне похорон, вечером, Катерина долго сидела перед телефоном и смотрела на два аккуратно вырезанных из ученической тетради пожелтевших листка в клеточку, с адресами и телефонами отца и матери. Она очень много передумала, глядя на эти листки, так много, что у нее заболел мозг.

И набрала твердой рукой номер.

– Алло? – услышала первый раз за много лет смутно знакомый голос.

И не сразу смогла говорить.

– Алло! – более требовательно призвали к разговору.

Катя отвела трубку от уха, откашлялась в сторону, прочищая горло, и, сохраняя нейтральный тон, спросила:

– Анастасия Федоровна?

– Да, это я.

– Я Катерина Воронцова. Ваша мама, Ксения Петровна Александрова, умерла. Похороны состоятся завтра, – и тем же бесстрастным голосом сообщила место и время похорон.

В трубке повисла оглушающая тишина, даже дыханья не было слышно, а потом хриплый голос:

– Катя-я.

А она медленно-медленно положила трубку на аппарат.

Походила по квартире, чувствуя себя посаженным в ненавистную клетку зверьком, дышать и думать удавалось с трудом. Как же сейчас необходим Тимофей!

Но он черт-те знает где, в очередной сверхзасекреченной командировке на неопределенный срок – пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что, как в сказке! И не дозвониться, не соединиться никак!

«Хватит сопель, Катерина! Развела тут!» – прикрикнула на себя мысленно.

И задышала нормально, уравновесила нервишки и быстро, чтобы не передумать, вернулась к телефону и набрала следующий номер.

Рабочий номер не отвечал, позвонила на домашний. Ответил женский голос.

– Будьте добры Анатолия Васильевича, – с отстраненной любезностью, на которую настроилась, попросила Катерина.

– Кто его спрашивает? – не самым благостным тоном поинтересовалась женщина.

– Катерина Воронцова.

На проводе помолчали непродолжительно.

– Одну минуту. Подождите, пожалуйста.

Минуты не прошло, почти сразу услышала приятный низкий голос отца:

– Катюша, это ты?

У Катьки ком встал в горле, как она ни уговаривала себя не реагировать ни на что, не думать об обидах. Сглотнула раз, другой, тряхнула сильно головой, собралась и нейтральным голосом сообщила:

– Ксения Петровна умерла. Завтра похороны, – и голосом робота-автомата назвала место и час погребения.

– Как ты, Катенька? – заспешил отец, чувствуя, что она сейчас положит трубку. – Я все про тебя знаю, звонил Ксении Петровне всегда, каждый месяц, чаще. Она мне все про тебя и твои успехи рассказывала. Ты стала врачом, хирургом!

– Благодарю вас, у меня все в порядке, – холодно отозвалась дочь.

– Я знаю, что виноват, но не надо так, Катя! Я не мог тогда поступить иначе! Я приеду, мы увидимся и поговорим, я все объясню!

«А что, что ты можешь мне объяснить?! – орало Катькино рыдающее сердце. – Что бросил меня?! Вы оба бросили меня, отдали в тюрьму на издевательство бабке!»

Но она – Катерина Воронцова! Выученная справляться с чувствами и эмоциями самим Тимофеем! Она справилась и на этот раз и голосом, не окрашенным эмоциями, отвергла предложение:

– Это лишнее, Анатолий Васильевич, в этом нет необходимости.

– Что она с тобой сделала?! – закричал отец.

– То, что могла, – тем же тоном ответила она.

И положила трубку.

Мать на похороны пришла. Одна, без Лиды. Стояла какое-то время в стороне, решившись, подошла к дочери, мучаясь необходимостью что-то говорить.

– Здравствуй, Катя.

Та освободила ее от страданий:

– Простите, мне надо заниматься организацией, – и отошла к гробовщикам договариваться об оплате.

Мать ушла сразу после того, как похороны закончились последним положенным на свежий холмик земли венком. Она не делала новых попыток подойти и поговорить с дочерью. Больше Катерина ее не видела.

После сорокового дня и скупых поминок, на которые пришли верные соседки и несколько знакомых-друзей Ксении Петровны, Воронцова избавилась от всех бабушкиных вещей. Что продала через Интернет, что раздала соседкам, многое выкинула. Оставила только документы-бумаги, письма, фотографии, но ничего не стала просматривать, читать, сложила в две большие коробки, заклеила скотчем и оставила на хранение у Евгении Ивановны на время ремонта.

– Как же так, девочка? – строго спросила соседка, подражая манере разговора покойной Ксении Петровны – Все бабушкины вещи выкинула, не успела она умереть? Стыдно должно быть!

Хотелось высказать все, что она думает, хотя бы этой участнице ее «воспитания», но она понимала, что ей здесь жить, и ссориться с бойцовским клубом местных пенсионерок – себе вредить.

– Так распорядилась бабушка, – изобразив печаль, поведала Катька.

– Ах бабушка! – позабыв про преемственность тона, загрустила соседка. – Ну, тогда молодец, что волю ее исполнила. А коробочки я сохраню в целости, не беспокойся!

Да, ремонт.

Совсем не шуточный и не косметический. На деньги, которые имелись теперь у нее на счету и после продажи мебели и вещей, удививших необычайно приличной вырученной суммой, Катерина сделала евроремонт с кое-какой перепланировкой. Хотелось содрать до кирпича все со стен, потолка и пола, чтобы стерлось даже воспоминание, запах прошлой жизни и бесприютного детства.

Удалось, новый интерьер получился на славу! И на мебель хватило еще!

Также Катерина торжественно выкинула все свои вещи, купленные исключительно на вещевых рынках и дешевых распродажах на те крохи, которые удавалось сэкономить с зарплаты и того, что выдавала бабушка на прожитие, отказываясь от всего, чаще от обеда и ужина.

Совершенно безжалостно, с легкой душой, как только дизайнер вручила новые ключи от квартиры, готовой к въезду, сложила в две огромные полиэтиленовые клетчатые «челночные» торбы шмутье и отнесла к мусорным бачкам, поставила рядом – берите, кому надо!

А у нее новая жизнь!

За две недели приобрела полный новый гардероб на деньги, оставшиеся от ремонта. Их на самом деле за долгие годы скопилась очень-очень приличная сумма.

Можно было в позу встать: «Вы меня бросили, мне от вас ничего не надо», и переслать все накопленное обратно отцу. Но Катерину учил выживанию лучший специалист в этой области, и страдать гордыней и такой «интеллигентской хренью» не собиралась. А вот когда обнаружила новое внушительное денежное поступление на счет, то уже началась совсем другая песня, больше похожая на взятку.

И Катя позвонила:

– Анатолий Васильевич, я перевела вам назад те деньги, что вы прислали. У вас больше нет необходимости их давать.

– Катя, ты же очень мало зарабатываешь! – попытался образумить отец. – А я зарабатываю хорошо, у меня своя фирма.

– Я рада, что у вас все благополучно. Но со своей жизнью справляюсь сама и в помощи не нуждаюсь. За присланные раньше деньги Ксении Петровне большое спасибо, мне они очень помогли. К сожалению, я о них не знала до ее смерти.

– Как не знала? – поразился он. – А на что вы жили?

– Я не знаю, но не на них.

– Прости меня! – неожиданно попросил он.

– За что? – сбилась с отстраненного тона Катька.

– За все! За то, что оставил тебя у нее, за искалеченное детство! Прости меня, девочка!

– Ничего трагического, – успела прийти в себя она. – Я здорова, занимаюсь любимой работой, у меня есть квартира. Спасибо. Прощайте.

Отец приезжал и все пытался поговорить с ней, объяснить жизненные обстоятельства.

Он ей невероятно нравился! Высокий, подтянутый, красивый, седые виски, морщины не старили, а придавали благородство облику, и она действительно очень сильно на него похожа. Но и то, что нравился, и похожесть, и его желание поговорить только усугубляли внутренний протест и нежелание ничего выяснять. Тогда еще не пришло время, слишком все больно, и новые открывшиеся обстоятельства болели свежей раной.

Со дня смерти Ксении Петровны прошло уж больше восьми лет.

За эти годы отец не оставил попыток наладить отношения, звонил, приезжал, встречался, и Катерина оттаяла, шла на уступки. Лет пять назад они все-таки поговорили. Просидели всю ночь у нее на кухне, и он объяснял, рассказывал, просил прощения, и внезапно дочь сама попросила прощения за неуступчивость, за то, что отказывалась встречаться. Что-то сдвинулось глобально в ее жизни – в нее вернулся отец!

Но все равно держала его на определенном расстоянии, не позволяя себе полной открытости, никогда не рассказывала, как он ни просил, о своем детстве, но в жизнь свою пустила. Теперь они часто встречаются, ходят в рестораны и в театры вместе или втроем, с его второй женой. Дружат. А вот с Тимофеем он ни разу не встречался, так сложилось. Время покажет, как там будет дальше.

А мать…

Она не позвонила и не пыталась встретиться, Катерина тоже не проявляла инициативу, да и не знала наверняка, нужно ли ей это. Скорее нет. Зачем? Чтобы услышать, что мать тебя не любит и знать не знает? Обойдемся! И так все понятно.

Зато год назад объявилась в Катькиной жизни сестра Лидия. Позвонила.

– Здравствуй, Катя, я твоя сестра Лида.

Катерина промолчала. Не дождавшись ответного приветствия, та деловым тоном объявила:

– Мне надо с тобой поговорить.

– Мне не надо, – постным голосом ответствовала девушка.

– Не глупи. У меня есть выгодное предложение. На самом деле. Я тут недалеко от твоего дома, сейчас заеду.

– Нет, – остановила беспардонный нахрап Катерина. – В гости не приглашаю. На углу соседнего дома есть итальянское кафе. Через полчаса там.

– Ну хорошо, – быстро согласилась Лида. – Я буду в зеленом платье.

Катя узнала ее, как только сестра вошла в кафе. Странно.

Не виделись двадцать три года. Двадцать три!

Катерине нынче тридцать один, а Лиде, значит, тридцать шесть. Она была полноватой, умело прикрывала нервирующее обстоятельство дорогой изысканной одеждой, а возраст – посещением салона красоты. Излучала уверенность, налет надменности ухоженной, обеспеченной женщины.

Но Катерина узнала ее, хотя даже память о тех годах, в которых они жили вместе, стерлась защитным механизмом сознания.

Махнула ей рукой, когда Лида обводила зал кафе взглядом, выискивая ее.

– Здравствуй, Катерина, – сев на стул напротив, поздоровалась она.

Та приветствием ответным не удосужила.

– Прекрасно выглядишь! – не смутилась явным отстранением сестра. – Впрочем, я всегда знала, что ты станешь интересной женщиной. Отец-то у нас красавец, а ты вся в него.

Катеринины размышления, а не послать ли ее подальше, встать и уйти, остановил подошедший к столику официант. Лидия деловито изучала меню, не отпустив официанта, сделала заказ и поинтересовалась у Кати:

– А ты что будешь? Я плачу.

– Один капучино, будьте добры, – улыбнулась официанту девушка.

Послушаем, что уж теперь, раз пришла, чего там от нее хочет родственница через двадцать три года.

– Знаешь что, Катерина, – строго, отчитывающим тоном выговаривала Лида, дождавшись, когда официант отойдет. – Ты тут гордую обиженную сироту передо мной изображать перестань! Жизнь сложилась, как сложилась, ни ты, ни я не виноваты, что родители развелись и ты оказалась у бабушки. Но ведь не в приюте! И отец тебе все время приличные деньги посылал, я знаю. Так что одета-обута, хорошее образование получила. Что еще? И мать обидела, даже разговаривать с ней не стала на похоронах!

Катерина спокойно, не торопясь, сняла сумочку со спинки стула, достала кошелек, отсчитала деньги за кофе, положила и начала подниматься из-за стола.

– Да подожди! – перегнувшись через стол, ухватила ее за кисть руки Лида. – Я не об этом хотела поговорить!

– Мне не интересно, о чем ты хотела поговорить, – ответила Катя, выразительно посмотрев на державшую ее руку ладонь.

Сестра, проследив за взглядом, отпустила ее и выпрямилась на стуле.

– У меня деловое предложение. Выгодное для тебя.

Катерина села на место, положила перед собой на стол сумочку, подчеркивая непродолжительность своего внимания, уделенного девушке.

– Мой муж работает в МИДе и сейчас его отправляют в Китай на пять лет с большим повышением. Там огромный российско-китайский проект, который он назначен возглавлять. Я давно, после института, работаю переводчиком с китайского языка, мы с ним так и познакомились много лет назад.

– Поздравляю. Какое это имеет отношение ко мне? – поторопила Катерина.

Подошел официант, Лидия перемолчала, пока он выставлял на стол принесенный заказ. Сумочка по-прежнему была на столе, и мальчик притулил чашку с кофе сбоку, очень неудобно. Когда отошел, пожелав приятного аппетита, Лида потянула паузу еще немного, отпив минеральной воды из стакана.

– Мы живем в центре, в очень дорогом и престижном доме, и не хотим на эти пять лет оставлять квартиру без присмотра. Естественно, территория вокруг дома и все подъезды охраняются, и можно сдать квартиру на сигнализацию и опечатать. Ну а если пожар или соседи затопят, да мало ли что! Стекла разобьют, трубы прорвет! Приезжать из Китая или позволить посторонним людям вскрывать квартиру, чтобы устранить происшествие? Мы приняли решение, что надо кого-то поселить.

– Я так понимаю, меня?

– Да, ты врач, детский хирург, работаешь в серьезной клинике, и оказалось, довольно известная и считаешься лучшим специалистом. Мы навели справки.

– То есть мне тереться рядом с солидными людьми можно? – «понимающе» поинтересовалась Катерина.

– Давай без сарказма. Да, мы дорожим отношениями с соседями, это все очень богатые и известные люди, и им, как и нам, важно, кто проживает рядом.

– Поселите Анастасию Федоровну, – назвать ее мамой в присутствии Лиды Катерина не смогла.

– У мамы есть муж, дядя Павел. Мужик неплохой, мы хорошо втроем жили, но он простой, как пролетариат революционный, пьет пиво, ест воблу с газетки, смотрит футбол и матерится, ходит по квартире в трусах и майке. И вроде посты занимал, деньги зарабатывал, руководил, а повадки как у сантехника. Это категорически невозможно! У Сергея, моего мужа, родители умерли несколько лет назад, остался только дед, академик, и он живет за городом в своем коттедже, в Москве ему нечем дышать, и его уж точно никуда не поселишь. Он фигура известная.

– И тут вы вспомнили про меня, даже справочки наводили, достойна ли я охранять твое добро.

– А что такого? – приподняв одну бровь, надменно спросила Лида. – Ты не знаешь, что такое сообщество успешных, значимых людей. Там иные законы и правила.

– В том числе и по выбору соседей, – продолжила за сестру мысль Катерина.

– Естественно. И не надо этого презрения народных масс к успешным людям. Ну, я не о классовых разногласиях собиралась говорить. Итак. Ты станешь жить в нашей квартире, а бабушкину сдашь. У тебя смешная зарплата, одеться-то хорошо не можешь, не говоря о приличной косметике и салоне. Бабушкину квартиру в таком доме, в центре, сдашь за приличные деньги. Для тебя это большое подспорье. Наши коммунальные платежи станем оплачивать по безналичному расчету, кроме, разумеется, электричества и телефона, это оплачиваешь ты.

Катерина сделала несколько глотков остывшего кофе, медленно вернула чашку на блюдце.

– Я согласна, но при определенных условиях.

– Какие могут быть условия? – возмутилась сестра.

– Мы подпишем договор о моем проживании на все пять лет. Приезжая в Москву, вдвоем ли, порознь, вы не будете проживать в этой квартире. Приходить, проверять, пожалуйста, но только по согласованию со мной. Если я за эти пять лет выйду замуж, то муж станет проживать вместе со мной. Я получаю все права хозяйки на эти пять лет, в том числе и приводить того, кого сочту нужным пригласить в гости, и когда. Соблюдение законных норм проживания, тишину, чистоту, порядок, уход за имуществом, поддержание добрососедских отношений гарантирую, – все это она произнесла ровным деловым тоном, как доклад читала.

– Ты что, обалдела? Как это мы не сможем жить в своей квартире, находясь в Москве? Часто же будем приезжать.

– Вот именно. То есть предлагаешь мне охранять твой дом без права вести собственную личную жизнь. Ты станешь приезжать, указывать мне, что я должна делать, что не должна, требовать, чтобы в твоем присутствии никого постороннего не находилось в квартире, распоряжаться моей жизнью.

– И где, по-твоему, мы должны останавливаться в Москве?

– Это уже ваше дело, хоть у дедушки академического в коттедже. Я подробно распишу, по пунктам, мои условия и передам для составления договора. Договор подпишем втроем и заверим у нотариуса.

– Это совершенно неприемлемое условие! – возмутилась Лида.

– Либо так, либо никак, – пожала равнодушно плечами Катерина.

– А ты не так проста, девочка, – задумчиво присмотревшись к сестре, дала характеристику Лида.

– А почему ты решила, что я должна быть проста?

– Мама рассказывала, как воспитывала ее бабушка, и утверждала, что из тебя-то уж она сделает исполнительного, управляемого, безвольного человека.

– Ей хотелось, чтобы я стала именно такой? Поэтому она не забрала меня, или потому что ненавидела за то, что я похожа на отца? – без эмоций, спокойно спросила Катя.

– Я не берусь судить маму и не знаю, чем она руководствовалась. Она человек сложный, капризный и не очень умный, надо признать. Но ты никогда не проявляла характер, была смирная, как перепуганная овечка, и послушная. Что с тобой сделала бабушка?

– Главное не что сделала, а чего не смогла сделать.

– И чего же?

Лида как-то изменилась, ушел назидательный, пренебрежительный барский тон и проклюнулась человеческая заинтересованность, намек на участие, что ли.

– Не смогла уничтожить мою личность. Но надо отдать должное, она очень старалась. Думаю, разговор окончен. Если вас устраивают мои условия, звони, – решительно завершила беседу Катерина.

Зачем она тут начала что-то про бабушку, да с намеком на обиду, упреки? Вот на фига? И кому? Сестре, не интересовавшейся ею двадцать три года?

– Знаешь, – задумчиво сказала Лида, проигнорировав Катину холодность, – у китайцев есть такое выражение: «Ксиа То», в переводе это значит «немного лишний». Так они в шутку называют дочерей. Девочки у них гораздо менее предпочтительны, чем мальчики. Ты с самого рождения стала Ксиа То, немного лишней в семье. Если бы ты не родилась, отец бы гораздо раньше ушел от мамы, и он так тебя любил, что мать ревновала его к тебе, да и я тоже. Тебя всегда некуда было приткнуть, с ним ты оставаться не могла, мама видеть тебя не хотела в те времена, а мне не нужна была еще одна забота, на меня и так все свалилось. Наверное, мы все перед тобой виноваты, тебя за ненужностью пристроили к бабке, зная, какая она… Ксиа То…

На следующий день Лида позвонила и согласилась на все условия Катерины.

Прав Тимофей! Никого из них до конца не простила – ни живых, ни усопшую! И разбираться не собиралась со своими обидами, закупорила себя, как в банке, в этой зловонной, разлагающейся жиже обид и обвинений, по-детски ища оправдания обидчикам, обвиняя и себя, плохую, и бултыхается в этом!

Черт бы побрал эту собачью жизнь!!

Зачем, почему долгие годы дышит этой отравой, живет в ней?

Да и живет ли вообще?!

Боясь вступать в близкие отношения с людьми, отгораживаясь, ни разу – вот ни полразочка! – не позволив себе ошибок, безумств, полных эмоций, влюбленностей, глупости хоть какой – дышать, жить на полную катушку!

Идиотка!

Катерина почувствовала, что реально задыхается, осознавая истину оттого, что увидела свою жизнь по-другому, прозревшим, очистившимся взглядом! Она торопливо выбралась из постели, накинула халат и осторожно, на цыпочках, чтобы не потревожить Тимофея, чутко спавшего, пробралась в кухню.

Заварив крепкого чаю, взяла кружку и вышла на лоджию. Ах нет, пардоньте-с, это у сестры называлось: зимний сад. Огромная, как комната, застекленная, утепленная лоджия, заставленная экзотическими тропическими растениями в кадушках, среди которых разместились пара плетеных кресел и небольшой столик.

Забыв про чашку в руке, девушка стояла посреди буйной растительности и думала, и никуда было не деться от этих дум, от высвеченного ярким прожектором понимания, переосмысления своего «я», жизни своей.

Почему такая? Что сделало ее такой?

Да все! Детство, юность, непонимание причин своей брошенности и горькая обида. Детская, самая больная из больных, горчайшая обида!

На кого?

«Катя! Они все чужие тебе люди, ну, может, кроме отца, – открывала для себя новые истины Катерина. – Чужие, эгоистичные люди, которые спокойно проживают свои жизни и судьбы, давно позабыв о тебе! А ты свою не живешь, а занимаешься тем, что подсознательно предъявляешь им претензии! Им-то до лампочки! Так давно пора послать всех и все подальше, забыть, пожелать им доброго пути и начать жить и дышать сво-бо-дно!»

Прав Тимофей! Как всегда прав!!

Она услышала наверху, этажом выше, как кто-то ходит по лоджии – передвинули стул, проскрипевший по керамической плитке пола железными ножками.

Понятно. Господину Бойцову не спится, тоже решил посидеть среди растительности.

Катерина замерла, услышав его передвижения наверху, и тут же ее, как током, шибануло таким возмущением на саму себя!

Да с какой стати она здесь замирает зайцем перепуганным?!

Правдиво признавшись в так долго тянувшейся житейской трусости, в удобной изоляции, где она отсиживалась, Катерина Воронцова, не откладывая ни на мгновение, начинала новую жизнь!

Хватит, насиделась!

Чтобы что-то менять в своей жизни осознанно, без божьих подзатыльников, нужна серьезная мотивация. У Катерины Воронцовой в данный момент мотивация имелась стопудовая – переход Суворова через Альпы, личный Рубикон и взятие Бастилии! Так ей не терпелось очиститься от себя прошлой – трусливой, живущей в полноги!

Менять! Немедленно! Кардинально! Да что угодно!

А хотя бы принятые в социуме правила игры между мужчинами и женщинами!

Он, видите ли, решает за двоих, встречаться-расстаться, переспать и забыть, ревновать-разбираться! Пришел он, ком с горы, расшаркаться и проститься: «Больше ко мне не подходи – не дамся!»

Нет! Это она, Катерина Воронцова, решит, спать ей с тобой или нет, расставаться, и когда! Вот так!! И пусть наделает глупостей, и с удовольствием! И пусть потом расхлебывает последствия!

Но это ее глупости и ее последствия!

Из этого состоит полноценная жизнь! Ты ошибаешься, рискуешь, совершаешь ошибки, получаешь тумаки и шишки, расхлебываешь последствия, каешься – но живешь! И никогда не скажешь себе: «Я побоялась рискнуть!»

Так, хватит дышать воздухом несвободы!

Быстро, чтобы не передумать и не растерять воинственный очищающий запал, девушка вернулась в комнату, переоделась, захватила сотовый и как можно тише пробралась в прихожую, открыла входную дверь, вышла и медленно-медленно, тихо закрыла замок на двери, позволив себе пару секунд сомнений.

«Твою мать! – думал Тим, лежа в гостевой спальне, слыша все ее манипуляции с дверьми. – Вот и все! Отдал ты свою девочку!»

Мужчина не сомневался и знал – настанет момент, и то, что Катя годами сдерживала – характер, эмоции, чувства, – выстрелит, да так, что разнесет все вокруг, зацепив осколками окружающих.

И что тогда останется ему?

Она и останется, но другая, у которой появится самый близкий мужчина, ближе, чем он сам, а Тим отодвинется на второй план.

Нормально. Жизнь.

Только очень хотелось напиться и завыть! Девочка повзрослела, и девочка ушла!

Катерина постояла у дверей квартиры Бойцова и набрала номер его сотового, записанного в памяти телефона, когда болела Соня, на экстренный случай.

Экстренным оказался ныне вытворяемый случай!

– Открой мне дверь! – приказала, когда он ответил, и сразу нажала «отбой».

Чтобы самой не передумать и не сбежать и ему не дать возможность говорить, задавать вопросы, удивляться, возмущаться, отказываться – любые варианты словесные.

Отпираемый дверной замок прогремел на всю лестничную ночную, тихую благодать. Кирилл распахнул дверь, Катерина шагнула в прихожую.

– Мы не будем ни о чем разговаривать! – решительным, приказным шепотом распорядилась девушка. – Ни ты, ни я не готовы поражать друг друга откровенными признаниями. Да и не желаем этого. Я просто хочу все повторить!

Он внимательно рассматривал ее лицо, пока она выступала с заявлениями, отступив на шаг, засунув ладони в карманы брюк. Не так чтобы долго рассматривал, думал о чем-то своем, по Катиным ощущениям, ощутимо продолжительно думал. Протянул руку, взял ее за затылок, притянул к себе и обнял.

Нежно. Словно извинялся.

Подхватил на руки и унес в свою кровать.

Они не разговаривали, как и просила Катерина, но то, что происходило между ними, было сильнее, глубже, пронзительней и отчаянней, чем первый раз.

Словно прощались навсегда и стремились запомнить каждую секунду, каждое движение, вздох, крик, тепло и вкус кожи. В этом обладании друг другом разливалось столько сжимающей сердце осознанности прощания, что у Кати наворачивались и сами собой катились слезы.

Он нежно, долго покрывал поцелуями ее лицо, шею, все тело до кончиков пальцев на ногах, она переворачивала его, перехватывала инициативу и проделывала с ним то же самое. Он не выпускал ее из объятий, когда брал, и смотрел в глаза, а она даже на самом излете не отводила взгляда.

Приходили в себя, спускаясь откуда-то, переводили дыхание и смотрели, смотрели в глаза, разговаривая без слов, переживая, оплакивая невозможность быть вместе, каждый болея своей причиной отказа от продолжения, прося у второго понять, простить, оставляя на сердце тонкие скальпельные шрамы осознанием неминуемого расставания.

Кирилл несколько раз порывался что-то сказать, объяснить, воздуха в легкие набирал для решительного высказывания, но Катерина нежно накрывала его губы горячими пальчиками и качала головой – нет, не надо, слова только все испортят!

И он подчинялся. Если сложится – то потом!

…У Катерины зазвонил сотовый в кармане шелковых шорт, откинутых в процессе нетерпеливого раздевания неизвестно куда.

– Да выключи ты его, – предложил Бойцов.

Это были его первые слова с момента прихода соседки.

Она посмотрела на него откровенно удивленным взглядом, даже брови приподняла, так удивилась.

– Что? – спросил он на ее преувеличенное удивление.

Воронцова не ответила. Нашла шорты, торопливо отыскала и вытащила из кармана телефон.

– Да.

– Катерина Анатольевна! У Сизова открылось кровотечение! – взволнованно сообщила дежурная медсестра Оленька.

– Состояние?

Все! Шутки, любовь-морковь, секс улетный, расставания-прощания, нежность щемящая, слезы о несбыточном – все кончилось! И отодвинулось!

Прижав плечом трубку к уху, Катя быстро одевалась, только шорты и топ, белье – это лишняя суета, с собой! Преобразилась в момент, и Бойцов смотрел на нее потрясенно во все глаза. Доктор Воронцова тоном полководца отдавала приказы, называла какие-то препараты, руководила – спокойно, собранно, односложно, попутно быстро одевшись.

Как на бой.

«Я идиот!» – констатировал самодиагноз он.

Как вообще можно было подумать, уверить себя, предположеньице толкнуть, что эта женщина обыкновенная?

По какой такой обезьяньей мужской привычке и логике он всех женщин меряет привычным аршином, приписывая им одинаковость желаний, мотиваций, поступков с небольшой поправкой на интеллект и среду обитания?

Ведь козлу было понятно с самого начала, что она из всех рядов выходец!

Начиная с ее колдовских глубоких, все понимающих глаз, абсолютной искренности в постели, без грана притворства, без озабоченности только своим удовлетворением и потакания мужскому самолюбию!

Да даже то, что он стал ее первым мужчиной, уж точно не потому, что претендентов до прекрасного тела не имелось! Другое тут – она выбрала того, с кем почувствовала себя созвучной, кого захотела сама!

– Оля, спокойно! – строго отчитала говорившую. – Готовьте операционную. Я еду.

Отключившись, повернулась к нему.

– Мне надо ехать.

– Я отвезу, – выскочил из постели и из своих умозаключений Бойцов.

– Не надо. Тебе через пару часов на работу. Возьму такси.

– Отвезу! – отрезал Кирилл. – Только оденусь и возьму ключи.

Катерина молча кивнула, соглашаясь, настаиваешь – вези! Не до тебя!

– Я переоденусь, спускайся, – сказала, выходя за дверь.

Свою дверь открывала, забыв о конспирации и чутком Тимофеевом сне, громко и быстро.

– Что случилось? – спросил он, успевший на звук открываемого замка не только встать, но выйти навстречу.

Катерина пояснила на бегу в комнату:

– У мальчика, которого я позавчера оперировала, открылось кровотечение.

– Такси?

– Нет, Бойцов отвезет.

Тимофей отреагировал на ее слова, как только он и умел – без комментариев ни лицом, ни жестом, ни звуком.

– Ты самый мудрый мужик на свете! – прокричала из комнаты она, успев заметить его реакцию на новость.

– Помни об этом, Кошка, когда станешь на меня за что-нибудь злиться! Я упакую тебе остатки пирога, позавтракаешь после операции!

– Некогда, Тим!

В дверь, оставленную Катериной распахнутой, вошел Кирилл, умудрившись собраться быстрее, чем она предполагала.

– Катерина?

– Я готова, поехали, – вышла к нему из комнаты девушка.

Тимофей появился из кухни одновременно с ней, мужчины обменялись рукопожатием, «брат» сунул Кате в сумку, которую она взяла в прихожей с тумбочки, пакет с пирогом.

– Удачи! – проводил Тим, закрывая за ними дверь.

Быстро, по ночной Москве, минут за десять доехали до клиники. Кирилл, считывая ее настроение, гнал, как на ралли, по далеко не пустынным улицам никогда не засыпающего города.

Когда Лида выдвинула предложение, главным, что подтолкнуло ее к согласию, была близость к месту работы. Центр центру рознь, и от дома, где она сама жила, добираться было дольше и сложнее, на метро и с пересадкой по Кольцу, и еще две станции, а на машине, если требовалось оперативно добираться при срочном вызове, и разговору нет! Днем это сплошная пробка, ночью – не сплошная. Разве что глубокой ночью, и лучше с субботы на воскресенье! Лидин же дом располагался очень удобно – пять минут пешком до метро, две станции без пересадок, семь минут пешком до клиники. Итого, при самом сложном варианте часа пик, – двадцать – двадцать три минуты! При ее работе жизненно, в прямом смысле, важно!

Кирилл пошел проводить до отделения, любопытствуя, где и как она работает. Катерина с момента, когда села в машину, не произнесла ни слова – все, она была уже не с ним, она обдумывала операцию, возможные осложнения. Действия…

– Катерина Анатольевна!! – выбежали навстречу две медсестрички.

Бойцов смотрел на нее, смотрел, все еще поражаясь перемене, новой, открытой для себя, неизвестной Катерине Воронцовой, и почему-то гордился ею! Гордился и тихо восхищался не особо и осознавая это.

– Лена, мыться! Оля, как состояние? Что ввели?

Сосредоточенно, не суетясь, быстро, почти бегом прошла через коридор к операционному блоку. О нем забыла. Он видел, что забыла.

Двадцать пять минут назад она находилась в его постели, в его объятиях. Голая, нежная, остывающая от оргазма, и слеза текла из правого колдовского глаза по виску в ушко, и смотрела на него так, как будто весь мир полетел в тартарары, закончившись и сосредоточившись здесь, в одной точке, где были только они вдвоем!

И ушла из этого мира, не оглянувшись! Сейчас она в своем, доступном только ей мире, спасает мальчика семи лет, которому позавчера сделала сложнейшую операцию на желудке. И все бы обошлось, и пошло на поправку, но мама, не выдержав слез и просьб больного сынишки, дала ребенку попить воды, а он никак не мог напиться!

Материнская любовь! Порой дурная, слепая!

Это ему объяснила медсестра, провожавшая к выходу.

Позвонил коротко, знал – будить не надо.

– Проходи, – сказал Тимофей, открыв дверь.

– Ждал, что ли? – не сильно удивился Кирилл.

Тот не облегчил задачу ответом. Бойцов прошел в кухню, поставил на стол принесенные пакеты. Он заехал в ночной супермаркет, приняв решение поговорить, постоял в отделе алкоголя, решая, что взять. Коньяк? Нет, под тот разговор, который он наметил…

Наметил! Смешно! Этому мужику тертому хрен что навяжешь! Ну хорошо – под тот разговор, которого он бы хотел, все-таки лучше водка. Вот и взял водки, закуску традиционную и не очень, а подумав, на всякий случай – бог знает, как беседа пойдет! – «опохмелятор» в виде импортного добротного пива.

И, уже захлопывая багажник машины, с непонятным, забытым ощущением дурманящей свободы, совсем как мальчишка, подумал, за столько лет первый раз «забил» на работу, всегда срочные и не в меру важные дела, задвинул все, найдя нечто гораздо значимее на данный момент!

И пусть эта извечная необходимость разобраться в ситуации, а не борьба за женщину, как ему казалось и он сам себя уговорил, пусть это примитивное желание выяснить все по-мужски. Выяснить, понять, победить – а что еще? Как всегда, победить!

И можно отвалить! Ничего дальнейшего, серьезного или не очень.

Ничего ведь не изменилось, все аргументы и резоны остались на месте.

– Поговорим? – предложил Бойцов.

– Смазка к разговору? – указал на пакеты Тимофей.

– Не помешает, – утвердил Кирилл.

Быстро, в четыре руки, соорудили мужскую закусочно-разливную «поляну». Налили. Выпили. Как положено, первую за знакомство, что пропустили в пироговом чайном дневном застолье.

– Кто ты ей, Тимофей? – задал самый важный, не дающий покоя вопрос.

– Ты не собираешься на ней жениться, любить ее, даже спать с ней больше не собираешься. Почему она или я должны откровенничать с посторонним человеком?

– Я не посторонний! – нелогично возмутился Бойцов. – Я – ее первый мужчина, и ближайший сосед, и моя дочь и домработница обожают Катерину!

– По-твоему, это повод к откровениям? – фирменно усмехнулся Тимофей.

– Черт! – выругался Бойцов, понимая справедливость замечания.

«Брат» достал из кармана джинсов пачку сигарет.

– Дай закурить, – попросил Бойцов.

– Так ты вроде не куришь, Кирилл Степанович? – протягивая зажигалку с сигаретами, напомнил Тим.

– Не курю, но…

Закурил, чуть кашлянул, справился, посмотрел на огонек сигареты и затянулся еще раз.

– Я не могу и не хочу вступать в серьезные отношения, – пояснил сосед свое «жизненное кредо». – У меня был нормальный брак, сам все испортил.

И, бог его знает почему, рассказал Тимофею все: о ранней женитьбе, о падении и диагнозе, о долгой, наперекор всем, реабилитации, о начале и становлении бизнеса.

Давно уж настало утро. После второго требовательного звонка мобильного, призывающего к работе, Кирилл отключил его и куда-то засунул. Презрев правила эксплуатации кондиционеров, они распахнули настежь окна, и клубы табачного дыма терялись в ориентации, куда же выветриваться, да так и висели под потолком, а Бойцов все рассказывал, а Тимофей слушал, и никакая водка их не брала.

– Мы с детьми выстрадали это единение, понимание, отношения, в которых все искренне. И ничего другого мне не надо. Понимаешь?

– А им? – спросил Тим.

– Что им? – не понял Кирилл.

– Им, детям, надо что-то другое? Ты спрашивал?

– Да ничего им не надо! Зачем? Нам так хорошо вместе!

– Ты бы спросил, может, они чего еще хотят?

– Да чего? Чтобы с матерью снова сошлись? Нет, конечно! Они слишком умные, чтобы предполагать такое!

– Ты знаешь, что твоя Соня сватает Катюху за тебя? Знаешь, что она Катьку обожает?

– Да ладно! – не поверил Кирилл. – Это она прикалывается. Катерина ей очень нравится, она ее уважает, но чтобы сватать! Это у них с Максом такая привычка подкалывать взрослых. Да Катерина все понимает, она же сама была подростком и каждый день имеет дело с детьми.

– Она не была подростком, и ребенком не была, – жестко отрезал Тимофей.

– В каком смысле? – посмотрел непонимающе на собеседника Бойцов.

Тот помолчал, докуривая сигарету.

– Я расскажу о ней, но только для того, чтобы ты понял, что никакой интрижки пустой, никакого использования она тебе не позволит! Да и я тоже. Неприемлемы для тебя отношения серьезные – до свидания! Держи штаны застегнутыми и обходи ее десятой дорогой!

И рассказал, умолчав о некоторых, касающихся только их с Катей моментах, и тех навыках выживания, которым обучил ее, а так все, без утайки. Когда закончил говорить, в кухне повисла тишина. Надолго.

– Наливай, – прохрипев горлом, нарушил молчание Кирилл.

Они чокнулись и в молчании выпили.

– Ты хоть понимаешь, что у нее никогда не будет мужика? – спросил Бойцов.

– Это почему же? – не удивился вопросу Тимофей.

И спросил-то для того, чтобы Бойцов выговорился. Может, поймет чего?

– У нее есть ты! Герой. Пришел и спас маленькую девочку из заточения! Охранял, защищал, научил выживать. Брат, отец, непререкаемый авторитет! Да ни один мужик не станет соперничать с героем! На кой фиг, если изначально недостоин!

– А на кой фиг ей тот, у кого кишка тонка? Уверяю, найдется такой, кто затмит бывшего героя.

– Из-под обломков здания, что ли, вынесет? Герой-пожарник? Эмчээсовец на выезде?

– Она сама каждый день кого-то спасает и не считает это подвигом. С этой девочкой не так прямолинейно. И все проще, Бойцов, проще, – объяснял как-то печально он. – Найдется мужик, который будет ее любить, а она его, и все! Знаешь, доспехи героя имеют пренеприятнейшее свойство тускнеть с годами, если их постоянно не начищать подвигами. Я давно перестал быть спасителем, я – ее семья, брат, который часто бывает не прав, и она давно гораздо сильнее и мудрее меня. Все, Кирилл, говорить больше не о чем. Давай спать расходиться.

Катерина, удивив Тимофея, ожидавшего скандала банального, когда поведал ей об их разговорах кухонных, только отмахнулась устало:

– Рассказал и рассказал, и фигня все. Я с ним тогда ночью прощалась.

– То есть сказала: «Пока, пока! Наша встреча была прекрасной мимолетной ошибкой»?

– Не вербально.

– Телесно, значит, высказывались, – нахмурился мужчина.

Этим и ограничили упоминание о неудавшемся герое-любовнике Бойцове Кирилле Степановиче. Катерина переживала странную продолжительную апатию. Что это было?

Перебор эмоциональных переживаний? Или смирение не поймешь перед чем?

Ну, смирение это вряд ли!

Она ведь вроде новую открытую жизнь начала! Вроде-то оно как бы и вроде, да не все в огороде растет как надо!

Под девизом «новой и открытой» дала себя уговорить на свидание ресторанное с коллегой из терапевтического отделения. Очень миленько провела время, но с облегчением вздохнула, будучи отозванной от ресторанного стола к тяжелому больному срочным звонком. Да на кой черт эти свидания, без толку!

А вот решение, под тем же девизом, встретиться с отцом и познакомить его с Тимофеем наконец оказалось куда более удачным. О чем они говорили, весь день проведя вместе, и к каким договоренностям пришли, Катерину не посвящали, но отец стал относиться к Тиму как к сыну.

Воронцова стала работать больше, чем обычно, что теоретически, по определению, невозможно, а практическое доказательство такой вероятности вызвало у начальства серьезные опасения.

– Кать, ты с ума сошла? – спросил главврач, вызвав ее в кабинет. – Ты же прекрасно понимаешь: не будешь отдыхать – не сможешь работать! Я тебя приказом отстраню! Что случилось-то у тебя?

– Да все в порядке, Игорь Леонидович. Это я решила отгулов к отпуску набрать, уехать месяца на полтора куда подальше и лениться.

– Да что ты мне тут чухню всякую втираешь! Какие отгулы! Ты в отпуске один раз за восемь лет была, сколько хочешь времени дам на отдых! Хоть полтора, хоть два!

– Правда? – сделала наивные глаза Катька.

– Иди отсюда, с глаз долой! И вернись в обычный график! Это приказ! И заявление об отпуске мне на стол! Тоже приказ!

А ей надо работать без остановки! Тогда не думалось о Бойцове!

Не думать, не задавать себе непродуктивных вопросов, не давать оценок – ему, себе!

А она думала о нем, и… не знала, что думать!

«А ты сама-то, Катерина, чего хочешь? Скажем, замуж за него выйти? – спрашивала себя строго и пугалась: – Нет! Я ж и не знаю, что это такое! Понятия не имею, как это – быть вместе? Что, все время? Ну, хочу, наверное, только как?»

И мерзким таким, ехидным голоском мысленно спрашивала поточнее:

«Тогда что ты хочешь, дура? Что маешься-то? Сексу? Али чего еще?»

«Али чего еще», скорее всего, только пойди найди это «али»!

Она на самом деле собралась в отпуск.

– Слава те господи! – порадовался Тимофей. – Самое верное дело, Кошка, поменять обстановку, переключиться. Да и отдохнуть тебе ой как давно пора!

– Верное для чего?

Вот это она сглупила, задавая такой вопрос. Устала, видимо! Когда это Тимофей окольными путями в разъяснениях пользовался, под названием «обходите болезненные темы аккуратно!»?

– Верное, чтобы ты изводить себя перестала по поводу несостоявшейся большой любви и классного сексу, от которых отказался Кирилл Степанович Бойцов.

– А ты не мог бы как-то помягче определения подбирать? – злилась Катька.

– Помягче – это, подруга, к психотерапевту, за большие деньги, он тебе постелет за гонорар, как попросишь.

Ну прав, прав, но ведь неприятно!

Тим подсластил:

– Уверен, твой Бойцов мучается не меньше. Еще объявится.

– Не надо, – попросила не у него Катерина.

О соседе, с которым все и навсегда кончено, не давали забывать настырная неугомонная дочь и преданная Валентина. Сонька, дрянь такая, как-то умудрилась перейти с официального «вы и Катерина Анатольевна» на панибратское «ты и Катерина». И все свободное время торчала где-то рядом, сдружившись с Тимофеем. То они, видите ли, после Сониной работы шли вдвоем в парк, то в кино, то по Москве гуляли, не прекращая попыток вытащить с собой и Катерину в ее свободное время.

Иногда им это удавалось. А там и Валентина присоединялась со снедью для пикника, когда они шли в парк, брали с собой подстилки, валялись на траве, болтали, смеялись, играли в карты, катались по пруду на лодке!

Замечательно отдыхали, когда Катя могла себе это позволить.

Но! Соня по делу и без оного не упускала случая вспоминать папеньку любимого.

Охо-хо! Вот оно ей надо, Катерине Анатольевне? И какую цель преследовало неугомонное дитя, расхваливая отца?

Все! Надоело! И Воронцова написала заявление на отпуск, обозначив числом старт иного способа борьбы с дурными мыслями, хандрой и тоской по несостоявшемуся.

И приступила к активному выбору куда поехать. Не в Москве же сидеть!

Решила за дальние границы пока не соваться, тем паче и загранпаспорта не имела за недавней ненадобностью.

– Тим, поехали в Крым или Сочи, к морю! Я же никогда моря не видела!

– Крым, Катюха, это здорово! А море, так совсем замечательно! Только я с тобой не поеду.

– Та-а-ак! – растеряла радость она. – И?..

Что на их с Тимофеем языке значило «почему?»

– Через семь дней отбываю на службу.

– Так быстро?!

– Кать, десять дней, как я у тебя.

– Де-есять? – обалдела Воронцова. – Не может быть!

– Ты не заметила, – разъяснил Тимофей. – Переживаешь первую любовь. Несостоявшуюся притом, как тебе кажется.

– Черт бы все побрал! Вот черт бы все побрал!! – возмущалась Катька. – Почему ты не встряхнул меня хорошенько? А? Надо было уехать вдвоем эти чертовы десять дней назад!

– Ну, во-первых, ты не смогла бы уехать, пока своих пациентов не выписала, не бросила бы их, а во-вторых, мы друг другу на отдыхе помеха. Я буду барышень снимать, для сексу курортного, тебя мужики клеить, а это дело компанию не любит.

– Злой ты, Тим, – остыла сразу Катерина.

– Уж да уж! – выдал фирменную улыбку он. – Идея про Крым мне нравится, давай, собирайся, санаторий дорогой присмотри, шмуток новых понакупай, купальник и вперед! Доводить отдыхающих мужиков до эротического коллапса!

– Поеду! – твердо пообещала Катерина. – Вот те крест, поеду!

Еще бы не поехала! Соня, к постоянному присутствию которой она уже привыкла, и полюбила девчонку, и радовалась ее юмору, язвительности, громкому смеху, через три дня улетала в Лондон к маме, Тимофей через семь на службу. Страх остаться одной и прислушиваться к жизни в верхней квартире, зная, что «он» там, мелким бесом вселился в нее и пугал до мурашек.

Чур меня! В Крым!!

А Кириллу и стараться не надо было, чтобы загрузить себя работой. Лето, сезон строительный, грузи не хочу! Да так, что и продохнуть некогда, не то что думать о чем постороннем.

То есть о посторонней Катерине Воронцовой!

Все передумано, решено, постановлено, принято к исполнению, а для отпущения вины еще и брату ее разъяснено подробнейшим образом.

Точка своим почерком!

Только…

Каждый вечер, скорее ночь, возвращался домой, зная, чувствуя «ее» там, этажом ниже. И каждое утро общался с бескомпромиссной, мало признающей тактичность в разговорах дочерью и ставшей вражеским лазутчиком Валентиной, наперебой рассказывавших о делах и жизни соседки!

И засыпал, думая совсем не о работе, и бултыхался в изматывающих снах, порой эротических, и просыпался в поту и полной боевой готовности, тоже не в адрес работы!

Но справлялся. Как мог. Значит, хорошо, уговаривал себя Бойцов.

Он всегда со всем справлялся хорошо. Умел!

Сумеет и в этот раз. А не такой уж и раз.

«Что ты хочешь? – спрашивал себя со всей суровостью и серьезностью. – Жить вместе с ней? Нет! Заняться любовью еще и еще? О да! Это да! Но вместе жить нет! Тогда какого хрена тут страдания душевные развел?!»

В таких вот вариациях по нескольку раз в день беседовал с собой Кирилл Степанович.

Однажды ночью за одним из подобных размышлений, запиваемых холодным зеленым чаем, таким же неприятным, как и мысли, его застукала в кухне Соня.

– Привет, папуль, чего не спишь?

Подошла, обняла за шею, чмокнула в щеку.

– Не спится, – размяк Кирилл.

– Ты не спишь, Катерина внизу не спит, не спали бы вместе, чего проще!

– Софья! – отстранив дочь от себя, строгим отцовским голосом воспитывал Бойцов. – Что за разговоры?

– А что такого? – не устрашилась дочь отцовского гнева. – Вы оба непонятно что переживаете, или тебе кажется, что никто ничего не замечает?

– Я не знаю, что переживает Катерина Анатольевна, она просто наша соседка, а у меня есть дела поважнее, чем соседские переживания!

– Ой, ой, ой! – рубила правду-матку неубоявшаяся дочь. – А все вокруг идиоты, да? Катерина классная, и мне она очень нравится, и Максу понравится, а ты в нее влюблен, ясный перец!

– Что ты можешь понимать, Ватрушка! – решил перевести беседу в шутку Кирилл.

Ватрушкой он называл ее маленькой, такая была симпатичная, пухленькая кудряшка-блондинка, с розовыми щечками и всегда пахла ванилью. Ватрушечка!

– Даже очень многое понимаю!

– Соня, – решил объяснить ситуацию отец в приемлемом для дочери варианте, как ему казалось. – Вы с Максом изводили любую женщину, возникавшую возле меня, а уж если я умудрялся познакомить ее с вами, не имея и мысли о женитьбе, просто познакомить, то каждый раз это заканчивалось ее слезами и вашим триумфом! С чего вдруг взялась меня сватать?

– Потому что мы хотим, чтобы ты был счастлив, а не ходил по каким-то незнакомым теткам! Да и все эти женщины были не те, па! Вот где они? Ау! Барышни, вы где? Они все тебе были глубоко до лампочки, так, для сексу, и неинтересны ни тебе, ни нам! Ты что, специально о них вспоминаешь, разозлить меня?

Кирилл слегка обалдел от прямолинейности дочери и упоминания ею о сексе в отцовском исполнении. Может, права Валентина, надо было пороть в детстве? Но отступать некуда, откровенность – основное богатство его семьи.

– А Катерина, значит, тебе интересна?

– Ну конечно, ну пап! Что ты со мной как с дитем? И мне, и тебе интересна! Она замечательная, и она меня уважает, не «вот тебе, детка, конфетку, и усю-сю, и давай подружимся!». Уважает, и спуску не дает, и отвечает на все мои доставания, и остановить может! И Валентину уважает. Понимаешь? Она настоящая! И вы очень друг другу подходите, оба сильные, сами всего добились, и у вас юмор на десятку и совпадает!

– Иди спать, – устал в один момент Кирилл. – Все ты придумала, нет никаких «нас». Иди.

Дочь не стала спорить и ничего говорить больше, знала, когда отец в таком уставшем состоянии, ничего говорить не надо.

А Бойцов потом весь день думал про этот разговор, и работа не отвлекала от мыслей – последнее время вообще капитулировала перед его мыслями, перестав играть роль спасения. Может, он чего-то не видит, не понимает? Или убегает от чего-то?

Понять бы!

Через несколько дней отвез в аэропорт и посадил в самолет до Лондона Соню, с привычным, сжавшим тоской сердце, чувством. Теперь увидит детей только в конце августа. Переживет, не впервой!

А еще через несколько дней отправил Валентину в ее Тмутаракань навестить родных, настояв и самолично купив билеты на самолет туда-обратно, категорически отвергнув ее порывы ехать поездом.

– Так это как же дорогуще, самолет, Кирилл Степанович! Я бы поездом, а? – беспокоилась о тратах, в которые ввела Бойцова, домработница.

– Нет, дорогая, эту наркоманскую радость: «сел в поезд и тащишься, тащишься» забудь! У тебя одна дорога полмесяца займет, а ты нам нужна посвежевшая, отдохнувшая, всеми нами любимая! Мы ж без тебя пропадем!

Вызвав такими высказываниями новую направленность ее беспокойства и переживаний:

– Ой, да как жиж я уеду? А вы тут без меня не емши толком, не ухожены! Да ну его, отпуск энтот!

– Не пропаду, – пообещал Бойцов. – Трудно придется, но потерплю!

– Ой! – заводила новую песню Валюха.

– Все! Поехали! – остановил Кирилл причитания, подхватывая одну из неподъемных сумищ с подарками родне.

Он имел устойчивое сильное подозрение, что подарки всему селу, судя по количеству и весу сумок.

Пережив первые дни одиночества и пустоты дома, стараясь только приходить ночевать и не более, в гулком пространстве квартирной тишины, Кирилл признался себе, что измотался до последнего предела работой и непростыми мучительными мыслями-размышлениями.

И что дальше? В отпуск? Рвануть куда? Италия, Испания, Турция, на худой конец?

А что? Может, и рвануть! Одному!

Проснулся посреди ночи, что стало в последнее время привычным и не удивляло. Непривычной, поражающей была мысль, пробравшаяся в сон, разбудившая, стучась настойчивым отбойным молотком.

«Что я делаю?! Зачем так старательно бегу?! Я хочу быть с ней, спать с ней, смеяться с ней, делиться мыслями, переживаниями-проблемами, одной чашкой кофе на двоих впопыхах по утрам перед работой, выходными, ночами, я хочу этого! Ну не получится, не утремся рядом – разбежимся – больно, обидно, но бывает! А я отказался, не попробовав, не рискнув, заранее испугавшись только оттого, что хочу ее до одури, как никого не хотел! Прав ее Тимофей – кишка тонка!»

Выбравшись из кровати, стал торопливо одеваться и замер, пораженный странным чувством от догнавшей, следом за откровением, второй пугающей мысли.

Наверное, такое испытывает человек, решившийся на дуэль, но сомневающийся в ее исходе:

«А если получится…»

Он долго, настойчиво звонил в дверь, не дождавшись иного отклика, кроме тишины, набрал номер ее сотового – «абонент» где-то шлялся, вне зоны его доступа.

Тогда поехал в ее клинику, проигнорировав время суток. А что делать? Приперло нежданно-негаданно! И улыбался всю дорогу, лихо, по-гусарски вписываясь в повороты, выдавая виражи, соответствующие ухарским, бесшабашным мыслям.

«Ох, пошлет она меня! Ох, пошлет! – радовался с юношеским пылом Кирилл. – А я буду добиваться и настаивать! И не отпущу! Держись, Катька, новый герой идет!!»

Значится, отдых!

Катерина заставляла себя отдыхать! Заставляла и уговаривала.

Ну что за дела, казалось бы! Хороший санаторий, море первый раз увидела в жизни – радость, до аплодисментов восторженных!

Ага!

Утро начинала с уговоров:

«Вот тебе море, вот тебе солнце, вот тебе красота невероятная – горы, сосны, воздух! Загорай, плескайся, на экскурсии езди, дыши кислородом, демонстрируй одежки фирменные под непрекращающимися восторженными взглядами мужчин! Отдых по всей программе!»

В течение дня к перечислениям прелестей и красот отдыха добавлялись фрукты-овощи, морские прогулки на катере, танцы, на которые ни разу не ходила, выезд в город, прогулки по набережной, неплохие рестораны, музыка со всех сторон, концерты – перечислять упаришься!

Должно быть обязательно хорошо!

Когда-нибудь аутотренинг перейдет из количества ежедневных уговоров в качество! Вот только она себя еще поуговаривает, и обязательно…

На ночь, перед сном, детектив! Целую пачку набрала для отдыха. Медсестры ее отделения удивлялись, зачем вам книги, Катерина Анатольевна, вы же на курорт не читать едете? А почему не читать?

Что делают и как «по-настоящему» отдыхают на курорте, Катерина поняла на третий день санаторного оздоровления по поведению соседей по корпусу, и не только их.

Отдыхают – морально, духовно и телесно, телесно в первую очередь, активно и в чужих кроватях. Ей ни в чужой, ни в своей не хотелось «курортного» отдыха, лучше книжки почитает.

Да ни черта вообще не хотелось – ни курорта этого, ни отдыха!

Но Катя терпела и начинала уговоры сначала:

«Вот тебе море, вот тебе солнце…»

Четыре дня пережила как-то под эти уговоры, загорела легким золотистым загаром, спать лучше стала, осталась ночь и еще десять дней!

Она практически заснула, когда постучали в дверь номера. Вот если это ухажер навязчивый, Виталий Андреевич, который обхаживал ее три дня, даст по лбу, вот ей-богу! Так даст!

Распахнула дверь, думая про мишень в виде мужского лба, про слова сопровождающие и про то, что достал! Воинственно-настроенная открыла дверь!

И забыла все на свете!

Катерина распахнула перед ним дверь крайне недовольная, что-то похожее на предупреждение: «щас как дам!!»… и он забыл, что собирался сказать! Что-то важное, это помнил, даже красивое, пожалуй, ведь думал, готовился… и забыл, как только ее увидел!

– Кать…

– Как ты…

– Здесь? – за нее и за себя закончил фразу он.

– Здесь, – кивнула она.

– Твой главврач…

– Не мог… – Никому бы не сказал, она знала.

– Мне мог.

– Ты его бил, что ли?

– Не пришлось.

– Зачем?

– Пустишь?

Она отодвинулась на шаг в сторону, пропуская, он вошел, захлопнул, не глядя, дверь.

– Ты тоже в Крым отдыхать приехал? – отойдя от первого шока, членораздельно спросила Катерина.

– Нет. Я к тебе.

– Зачем?

– Да зачем, Кать! – громко и раздраженно ее непониманием возмутился Кирилл. – Тебе плохо, мне плохо! Нам плохо порознь! Будет ли хорошо вместе – неизвестно! Но не можем не рискнуть и не попробовать! Ну вдруг что получится!

– Не можем, – кивнула, соглашаясь, Катька. – С чего начнем пробовать?

– С постели!

– Это мы уже пробовали, у нас не получилось!

– Как раз там все великолепно получилось!

– Но после нее нет! Говорят, что секс – это не та основа, на которой строят прочные отношения.

– Кто говорит? Те, у кого с этим беда? А ты знаешь, на чем их там, блин, строят? Прочные?

– Нет. А ты?

– И я не знаю! Но то, что у нас в постели, по-моему, очень нехилое начало!

– Да, нехилое, потрясающее! – и как опомнилась, из-под гипноза вышла, осмыслив, о чем идет речь. – Бойцов, о чем мы говорим?!

– Да ни о чем уже не говорим! – стаскивая с нее шелковую ночнушку, возроптал мужчина. – Говорить у нас пока плохо получается! Это потом осваивать будем!

– Бойцов, ты сдурел? Ты приехал, чтобы со мной сексом заняться? – отталкивая его руки, но без излишней настойчивости, все пыталась прояснить ситуацию Катерина.

– Я приехал заняться с тобой жизнью! Попробовать! А начнем мы да! С занятий любовью! С этим у нас все хорошо!

– Черт!! – дошло наконец до нее, что он серьезно на самом деле предлагает.

Кирилл остановился, посмотрел на нее внимательно.

– Ты боишься?

– Да, – призналась Катерина.

– Я тоже! Ну что? – спросил обо всем сразу Кирилл.

– Рискнем? – вопросом-предложением, опутанным сомнением и немного страхом, тоже обо всем спросила Катерина.

– Рискнем!

За двоих принял решение и ответил новый герой ее жизни.