Джорджия

Мой дорогой Джеймсон,

Ничего не закончилось. Мое сердце всегда с тобой, где бы мы ни были. Время и расстояние не властны над нашей любовью. Сколько бы ни прошло этого времени: дни, месяцы и даже годы, — я буду ждать. Мы будем ждать. Ты найдешь меня там, где ручей огибает тополиную рощу, как мы и мечтали. И тот, кого мы так любим, тоже будет со мной. Больно расставаться, но я сделаю это ради тебя. Я сберегу нас обоих. Я буду ждать: каждый миг, каждый час, каждый день до конца своей жизни, а если этого мало, то целую вечность — вот как долго я буду любить тебя, Джеймсон.

Возвращайся ко мне, любовь моя.

Скарлетт

Джорджия Элсворт. Я провела большим пальцем по выпуклым буквам на кредитной карте, жалея, что мне не хватает сил стереть эту надпись. Шесть лет замужества, и единственное, с чем я осталась после развода, — вот эта фамилия, которая даже была не моей.

Через несколько минут у меня не будет и ее тоже.

— Клиент с номером девяносто восемь! — окликнула меня Джулиет Синклер из-за плексигласового окошка своей кабинки, а ведь я единственный посетитель в департаменте автоинспекции Поплар-Гроув, причем жду своей очереди уже час. Я прилетела в Денвер сегодня утром, весь день провела за рулем и даже не заезжала домой — вот как отчаянно мне хотелось избавиться от последних следов Дамиана в моей жизни.

Надеюсь, отказ от его фамилии поможет справиться с болью от потери этого человека и потраченных на него шести лет моей жизни.

— Здесь. — Я убрала кредитку в карман и подошла к окошку.

— Ваш талончик. — Джулиет протянула руку и одарила меня самодовольной улыбочкой, которая совершенно не изменилась со времен старшей школы.

— Я здесь одна, Джулиет.

Каждый нерв в моем теле дрожал от усталости. Впрочем, скоро все закончится, и можно будет свернуться калачиком в большом кресле в бабушкином кабинете и скрыться от мира до конца своих дней.

— Согласно внутренним правилам…

— Перестань, Джулиет. — Софи закатила глаза, врываясь в кабинку Джулиет. — Все равно документы Джорджии у меня. Сходи отдохни, попей кофе.

— Ладно. — Джулиет поднялась, освободив стул для Софи, которая окончила школу на год раньше нас. — Рада тебя видеть, Джорджия. — Она так приторно-сладко улыбнулась, что у меня заныли зубы.

— Взаимно. — Я улыбнулась в ответ отработанной улыбкой, которая в последние годы служила клеем, скрепляющим меня воедино, пока все вокруг рассыпа́лось в прах.

— Не обращай на нее внимания. — Софи сморщила нос и поправила очки. — Джулиет… не особенно изменилась. В любом случае все документы в порядке. — Она протянула мне пачку бумаг, которые я вчера получила от своего адвоката, и новую карточку социального страхования. Я убрала их в конверт. Как все забавно устроено: моя жизнь обрушилась, развалившись на части, а материальное воплощение катастрофы держится на обычной степлерной скрепке, вбитой под идеальным углом в сорок пять градусов. — Я не знала о мировом соглашении, — тихо проговорила Софи.

— Об этом писали в еженедельнике «Все о знаменитостях», — промурлыкала у нее за спиной Джулиет.

— Не все читают эту бульварную муть! — отозвалась Софи через плечо и сочувственно мне улыбнулась. — Мы все очень гордимся тобой. Ты прекрасно держалась и достойно прошла… через все.

— Спасибо, Софи, — сказала я, сглотнув комок в горле.

Хуже неудачного брака, от которого меня отговаривали еще в самом начале, может быть только всеобщее внимание к этому неудачному браку, когда история моих унижений и разбитого сердца почти полгода не сходила со страниц сайтов, газет и журналов, рассчитанных на любителей сплетен, жадных до чужих трагедий. Все эти полгода я держала голову гордо поднятой и упорно молчала, когда мне в лицо направляли камеры, из-за чего меня и прозвали Снежной королевой, холодной и высокомерной. Но если это цена за возможность сохранить то немногое, что еще оставалось от моего чувства собственного достоинства, значит так тому и быть.

— Ну что, надо ли говорить: «С возвращением домой»? Или ты тут проездом? — Софи протянула мне распечатанную бумажку, которая послужит моим временным водительским удостоверением, пока по почте не придет новое.

— Я вернулась уже насовсем.

С тем же успехом я могла бы объявить об этом по местному радио. Стараниями Джулиет весь Поплар-Гроув будет в курсе еще до ужина.

— Ну, тогда с возвращением домой, — сказала Софи с улыбкой. — Ходят слухи, что твоя мама тоже приехала в город.

У меня скрутило желудок.

— Правда? Я… э-э-э… Я еще не заезжала к себе.

«Ходят слухи» означает, что маму видели в одном из двух городских супермаркетов или, что вероятнее, в местном баре. С другой стороны, может, это был хороший зна…

Даже не думай.

Мысль, что мама приехала оказать поддержку, приведет только к горькому разочарованию. Сокрушительному разочарованию. Ей что-то от меня надо.

Я тихонько откашлялась.

— Как здоровье у твоего папы?

— Теперь все хорошо! Врачи говорят, он идет на поправку. — Лицо Софи посерьезнело. — Очень жаль, что с тобой приключилась такая беда, Джорджия. Даже не представляю, что бы я делала, если бы мой муж… — Она покачала головой. — В любом случае ты не заслужила такого к себе отношения.

— Спасибо. — Я отвернулась, чтобы не смотреть на ее обручальное кольцо. — Передавай привет Дэну.

— Обязательно передам.

Я вышла в предвечерний свет, заливающий Мейн-стрит уютным сиянием, как на картинах Нормана Роквелла, и с облегчением вздохнула. Я вернула свою девичью фамилию, и город выглядел именно так, каким я его помнила. Семьи и компании друзей неспешно прогуливались по улицам, наслаждаясь летней погодой на фоне живописных скалистых гор. Поплар-Гроув — небольшой городок, где меньше десятка светофоров, здесь все друг друга знали. Но зато у нас есть совершенно волшебный книжный магазин.

Спасибо прабабушке.

Я бросила конверт с документами на переднее сиденье и уже собралась сесть за руль, но потом передумала. Мама наверняка сейчас дома. Я не забрала у нее ключи после похорон. Мне вдруг расхотелось туда ехать. Последние несколько месяцев высосали из меня сострадание, силы и даже надежду. Я была не уверена, что смогу выдержать маму, когда во мне оставалась одна только злость.

Но я вернулась сюда, в родной город, где можно подзарядиться, набраться сил и снова почувствовать себя собой.

Подзарядиться. Вот что мне нужно перед встречей с мамой. Я перешла через дорогу и направилась прямиком в «Книжный шкаф», тот самый магазин, который бабушка открыла на паях с лучшей подругой. Согласно ее завещанию, теперь я была совладелицей и неактивным партнером. Я была… всем.

У меня сжалось сердце при виде вывески «Продается» над входом в бывший зоомагазин мистера Наварро. Бабушка мне говорила, что он скончался, но прошел уже год, а здание до сих пор простаивает без дела, хотя это первоклассная недвижимость на центральной улице города. Почему его никто не покупает? Неужели Поплар-Гроув переживает не лучшие времена? Эта мысль отозвалась горечью во рту, как будто я хлебнула прокисшего молока. Я толкнула дверь и вошла в магазин.

Там пахло чаем и старой бумагой, немножко пылью и домом. Ни в одном сетевом книжном в Нью-Йорке я не сумела найти ничего даже близко похожего на этот успокоительный аромат, и с первым же вдохом у меня защипало в носу, а на глаза навернулись слезы. Бабушки не было уже полгода, и я так сильно по ней скучала, что иногда мне казалось, будто мое сердце рухнет в бездонную пустоту, оставшуюся после нее.

— Джорджия?! — У миссис Ривера на секунду отвисла челюсть, а потом она широко улыбнулась мне из-за прилавка и сказала в телефон, который прижимала ухом к плечу: — Одну минутку, Пегги.

— Здравствуйте, миссис Ривера. — Я улыбнулась в ответ и взмахнула рукой. — Не надо из-за меня прерывать разговор. Я никуда не тороплюсь.

— Я так рада тебя видеть! — Она покосилась на телефон. — Нет, не тебя, Пегги. Здесь Джорджия! — Ее теплый взгляд снова остановился на мне. — Да, та самая Джорджия.

Я еще раз взмахнула рукой — мол, не обращайте на меня внимания, занимайтесь своими делами — и поспешила в отдел романтической литературы, где книги прабабушки занимали несколько длинных полок. Я нашла последний опубликованный ею роман и открыла задний форзац, где на клапане суперобложки была напечатана ее фотография. У нас с ней одинаковые голубые глаза и черные волосы, хотя она перестала закрашивать седину приблизительно в семьдесят пять — через год после того, как мама в первый раз бросила меня с ней, а сама упорхнула устраивать личную жизнь.

На фотографии бабушка в шелковой блузке и жемчугах, хотя я ее помню исключительно в старом комбинезоне, перепачканном землей после работы в саду, и огромной соломенной шляпе с полями такой необъятной ширины, что в их тени мог бы укрыться весь город. Но улыбка все та же. Я взяла другую книгу, более раннюю, просто чтобы увидеть эту улыбку еще раз.

Над входной дверью звякнул колокольчик. Молодой мужчина прошел в отдел художественной литературы, разговаривая на ходу по телефону, и принялся что-то искать на полках.

— Современная Джейн Остин, — прошептала я, прочитав вслух цитату с обложки.

Меня всегда поражало, что прабабушка была самой нежной и романтичной из всех знакомых мне женщин, но при этом почти всю жизнь провела в одиночестве, писала прекрасные книги о прекрасной любви, а ей самой было отпущено лишь немного счастья с любимым мужчиной. Даже когда она вышла замуж за прадедушку Брайана, они прожили вместе всего десять лет, а потом он скончался от рака. Возможно, женщины в нашей семье были прокляты невезением в любви.

— Что, черт возьми, это такое? — возвысил голос мужчина.

Мои брови взлетели вверх, и я быстро глянула на него через плечо. Он держал в руках книгу Ноя Гаррисона, где на обложке — как и следовало ожидать — влюбленная пара застыла в классической позе готовности к страстному поцелую.

— Да, я вижу ее впервые. Потому что я не проверял электронную почту, пока был в Андах.

Парень буквально кипел от злости. Он схватил с полки еще одну книгу Гаррисона и приложил ее к первой. Две разные пары влюбленных, поза одна и та же.

Я бы определенно не стала такое читать.

— Они выглядят одинаково, вот в чем проблема. Что было не так с прежним… Да, я психую! Я в бешенстве! Я подорвался сюда как ошпаренный, провел восемнадцать часов в дороге, и, если ты вдруг забыл, я прервал свою исследовательскую поездку ради этой возможности. Говорю тебе, они выглядят просто один в один. Погоди, я сейчас докажу. Девушка, можно вас на минуточку?

— Да? — Я повернулась к нему, подняла взгляд и практически уткнулась носом в две обложки с влюбленными парочками. Личное пространство? Нет, не слышали.

— Как вы считаете, они одинаковые?

— Да. Одну не отличишь от другой.

Я поставила бабушкину книгу обратно на полку и мысленно с ней попрощалась, как делала всегда, когда навещала ее романы в книжных магазинах. Мне так сильно ее не хватало. Говорят, время лечит, но сейчас боль от потери была слишком острой.

— Вот видишь? А они не должны выглядеть одинаково! — рявкнул парень. Надеюсь, что своему собеседнику в телефоне. Потому что, если он будет говорить таким тоном со мной, добром это не кончится.

— Ну, в его защиту можно сказать, что его книги и по содержанию не отличаются друг от друга, — пробормотала я. Черт. Это вырвалось прежде, чем я успела включить внутреннюю цензуру. Видимо, мои фильтры заледенели вместе с эмоциями. — Прошу прощения… — Я опять обернулась к нему и увидела черные брови, удивленно изогнутые над такими же темными глазами. Ого!

Мое разбитое сердце взволнованно затрепетало — как у всех героинь бабушкиных книг. Я еще никогда не встречала такого красавца, а как бывшая жена модного кинорежиссера, я повидала немало красивых мужчин.

Нет-нет-нет. У тебя иммунитет на красавчиков, напомнил мне здравый смысл, но я, ослепленная такой красотой, не спешила прислушаться к голосу разума.

— Они отличаются друг от… — Он моргнул. — Я тебе перезвоню, — сказал незнакомец своему собеседнику, оборвал разговор и убрал телефон в карман.

С виду он был мой ровесник: около тридцати, может быть, чуть за тридцать. Ростом около метра восьмидесяти, если не выше. Густые черные волосы, немного всклокоченные, словно он только что встал с постели. Загорелая, смуглая кожа. Темные брови и невероятно глубокие карие глаза. Идеально прямой нос, высокие скулы и выразительные, четко очерченные губы, которые сразу напомнили, что меня очень долго никто не целовал. На щеках темная щетина, которая очень ему шла. Он весь состоял из точеных, скульптурных линий и, если судить по рельефным мышцам у него на руках, наверняка проводил много времени в спортивном зале… и в женских спальнях.

— Вы сказали, они не отличаются друг от друга? — очень медленно произнес покупатель.

Я растерянно моргнула. Да, точно. Книги Гаррисона. Я мысленно стукнула себя по макушке за то, что потеряла ход мыслей, заглядевшись на незнакомого красавчика. Я всего двадцать минут назад вернула себе девичью фамилию, и в обозримом будущем никакие мужчины в меню не значились. К тому же он даже не местный. Восемнадцать часов в дороге — это еще полбеды, но его брюки, явно сшитые на заказ, выдавали изделие дорогого бренда, а рукава белой льняной рубашки были закатаны в том небрежно-расслабленном стиле, который можно назвать как угодно, но только не повседневным. Мужчины из Поплар-Гроув не носят брюки за тысячу долларов и не говорят с нью-йоркским акцентом.

— Практически не отличаются. Парень встречает девушку, они влюбляются, происходит трагедия, кто-нибудь умирает. — Я пожала плечами, гордясь, что не чувствую на щеках жара, который выдал бы меня с головой. — Добавьте немного судебной драмы, щепотку неубедительного, но поэтичного секса и, может быть, сцену на пляже, и, собственно, все уже ясно. Если вам нравится такое чтение, берите любую из его книг — не ошибетесь.

— Неубедительного? — Незнакомец нахмурил великолепные брови, посмотрел на книги у себя в руках и вновь на меня. — И далеко не всегда кто-нибудь умирает.

Похоже, он прочитал пару книг Гаррисона.

— Хорошо, не всегда. Но в восьми случаях из десяти. Смотрите сами. Вот почему он стоит в этом отделе. — Я указала на табличку с надписью «Современная художественная литература». — А не в том. — Я ткнула пальцем в табличку «Романтическая литература».

У чужака на секунду отвисла челюсть.

— Может быть, потому, что в его книгах есть нечто большее, чем секс и несбыточные ожидания.

Его неотразимая привлекательность упала на несколько пунктов, когда он наступил на мою больную мозоль. Я тут же внутренне ощетинилась.

— Романтика — это вообще не про секс и несбыточные ожидания. Она про любовь и преодоление трудностей через универсальный общечеловеческий опыт.

Этому меня научила прабабушка и тысячи романтических книг, которые я прочитала за свои двадцать восемь лет.

— И очевидно, про убедительный секс. — Он выгнул бровь.

Его губы как будто ласкали произносимые слова, но мне все-таки удалось не смутиться и не залиться краской.

— Послушайте, если вам не нравится секс или вам неприятно, когда женщина проявляет свою сексуальность, это говорит больше о вас, чем о жанре, разве нет? — Я чуть склонила голову набок. — Или вы против счастливых финалов?

— Я всеми руками и ногами за секс, за счастливые финалы и за то, чтобы женщины проявляли свою сексуальность, — сердито проговорил он.

— Тогда эти книги определенно не в вашем вкусе, потому что в них только вселенское горе и скорбь, но если вас это заводит, тогда, как говорится, приятного чтения.

Вот тебе и Снежная королева. Затеяла спор с незнакомцем в книжном магазине.

Он покачал головой.

— Это любовные романы. Вот здесь так и написано. — Он предъявил мне обложку одной из книг Гаррисона, на которой была бабушкина цитата. Та самая цитата. Которую издатель выпрашивал у нее так упорно, что она наконец уступила и им пришлось довольствоваться полученным.

— «Никто не пишет такие любовные романы, как Ной Гаррисон», — прочитала я вслух, пряча улыбку.

— Я бы сказал, что Скарлетт Стантон — довольно-таки уважаемый автор любовных романов? — Он улыбнулся убийственно сексуальной улыбкой. — И если она говорит, что это любовный роман, значит, это он и есть.

Как может такой невероятно красивый мужчина так сильно меня раздражать?

— Я бы сказала, что Скарлетт Стантон — самый уважаемый автор любовных романов своего поколения. — Я покачала головой, вернула на место вторую бабушкину книгу и пошла прочь, чтобы не наброситься с кулаками на этого парня, который швыряется именем моей прабабушки, как будто что-то о ней знает.

— Значит, ее рекомендациям можно верить, разве нет? Если человеку захочется почитать что-нибудь романтическое. Или вы одобряете только любовные романы, которые написаны женщинами? — крикнул чужак мне вслед.

Он это серьезно?! Я застыла в конце прохода и обернулась к нему, больше не в силах сдерживать злость.

— Вы просто не знаете всю цитату.

— В каком смысле? — нахмурился он.

— На обложке неполная цитата. — Я подняла глаза к потолку, пытаясь вспомнить бабушкино высказывание дословно. — Там было так: «Никто не пишет такие болезненные, депрессивные романы, маскирующиеся под любовную прозу, как Ной Гаррисон». Издатель взял для обложки отредактированный, сокращенный вариант.

Деточка, ты перегнула палку. Я прямо услышала бабушкин голос у себя в голове.

— Что? — опешил незнакомец и, кажется, побледнел.

Или, может, просто так упал свет.

— Да, вот так оно и случается, — вздохнула я. — Вы, наверное, не в курсе, но здесь, в Поплар-Гроув, мы хорошо знали Скарлетт Стантон, а она была женщиной прямолинейной, не боялась высказывать свое мнение и всегда говорила, что думает. — Видимо, это у нас семейное. — Если я правильно помню, она говорила, что у него есть очевидный талант к описаниям и… склонность к аллитерациям. — Это было самое приятное из того, что она говорила о Ное Гаррисоне. — У нее не было претензий к его стилю и языку, но были претензии к его сюжетам.

У незнакомца слегка дернулась щека.

— Мне по счастливой случайности как раз-таки нравятся аллитерации в любовных историях. — Он направился к кассе с двумя книгами Гаррисона. — Спасибо за рекомендацию, мисс…

— Элсворт, — машинально ответила я и поморщилась. Больше не Элсворт. — Приятного чтения, мистер…

— Морелли.

Я кивнула и пошла прочь, чувствуя на себе его пристальный взгляд. Миссис Ривера пробила ему обе книги, а я вышла из магазина и поспешила к своей машине.

Вот тебе и покой в тихом маленьком городке. Что меня больше всего задело в этой стычке? Мысль, что этот парень был прав и книги, которые писала прабабушка, действительно далеки от реальной жизни. Я знала лишь одну женщину, безусловно счастливую в браке. Моя лучшая подруга Хейзел. Но поскольку она замужем только пять лет, выводы пока делать рано.

Уже минут через пять я свернула на нашу улицу и проехала мимо Грантем-коттеджа, ближайшей к дому недвижимости, которую прабабушка приобрела специально для сдачи в аренду. Коттедж казался пустым и заброшенным, впервые с тех пор… да вообще за все время. От Поплар-Гроув всего полчаса на машине до Брекенриджа, и здешние съемные дома никогда не остаются пустыми надолго.

Черт. Ты так и не поговорила с управляющим. Возможно, его сообщение висит где-то среди десятков непрослушанных записей на автоответчике или тысячи непрочитанных электронных писем. Ящик голосовой почты давно переполнился и перестал принимать новые сообщения, но письма продолжали накапливаться во входящих. Нужно взять себя в руки. Никого не волнует, что Дамиан разбил мне сердце.

Я подъехала к дому своего детства и остановилась на парковочной площадке. Там уже стояла другая машина, тоже взятая напрокат.

Значит, мама должна быть здесь. Перманентная усталость, к которой я уже начала привыкать, вдруг навалилась с удвоенной силой.

Я не стала забирать чемоданы из багажника, взяла только сумочку и направилась к парадной двери старого дома в колониальном стиле, построенного семьдесят пять лет назад. Куда пропали цветы? В саду оставались кусты и деревья, пусть и немного подсохшие, но сейчас на клумбах вдоль подъездной дорожки не было ни единого цветочка, хотя обычно в это время года их в избытке.

Последние несколько лет, когда у прабабушки постоянно болели колени и ей было трудно ухаживать за садом, я часто ездила к ней и помогала сажать цветы. Дамиан не имел ничего против, он по мне не скучал… и теперь я знала почему.

— Привет! Есть кто дома? — крикнула я, переступив через порог. В животе неприятно заныло от запаха застарелого сигаретного дыма. Неужели она курит в бабушкином доме?! Паркет в прихожей выглядел так, будто его не мыли с зимы. На столике у входной двери лежал толстый слой пыли. Прабабушку хватил бы удар, если бы она увидела свой дом в таком состоянии. Что случилось с Лидией? Я же просила бабушкиного бухгалтера не увольнять домработницу.

Двери в гостиную распахнулись, и в прихожую выпорхнула мама, одетая для выхода в свет. При виде меня ее улыбка чуть дрогнула, но потом вновь засияла на мощности в два мегаватта.

— Джи-Джи! — Она стиснула меня в объятиях ровно на две секунды и похлопала по спине, что, собственно, довольно точно определяет наши с ней отношения.

Господи, как же я ненавидела это прозвище.

— Мама? Что ты здесь делаешь? — спросила я как можно мягче, чтобы она не подумала, будто я ей не рада, и не впала в истерику.

Она напряглась и отстранилась, ее улыбка померкла.

— Ну… на самом деле, я ждала тебя, милая. Я знаю, как тяжело ты переживаешь потерю прабабушки, а теперь, когда ты потеряла еще и мужа, я подумала, что тебе пригодится надежный аэродром для мягкой посадки. — Она с сочувствием оглядела меня с ног до головы, слегка приобняла за плечи и выгнула бровь. — Ты выглядишь совершенно разбитой. Я знаю, как тебе трудно, но, поверь на слово, в следующий раз будет легче.

— Не надо мне никаких следующих разов, — тихо произнесла я.

— Ты же не знаешь, что случится дальше. — Ее взгляд смягчился.

Она никогда в жизни не смотрела на меня с такой нежностью.

Мои плечи поникли, и непробиваемый защитный барьер, который я возводила годами, треснул и начал рушиться. Возможно, мама перевернула страницу и начала новую главу. Прошли годы с тех пор, когда мы с ней были по-настоящему вместе, и, возможно, мы наконец-то достигли той точки, в которой сумеем…

— Джорджия? — Из гостиной выглянул какой-то мужчина. — Он пришел?

Мои брови взлетели на лоб.

— Кристофер, вы извините меня на минутку? Моя дочь вернулась домой. — Мама одарила его улыбкой на миллион долларов, которая в свое время сразила всех ее четырех мужей. Она взяла меня за руку и попыталась утащить на кухню, не давая заглянуть в гостиную.

— Мама, что происходит? И не ври, пожалуйста.

Блажен, кто верует.

Ее лицо вмиг посерьезнело, напомнив, что мамина способность менять планы на лету уступает только ее безразличию к чувствам других. Она мастерски преуспела и в том и в другом.

— Я веду деловые переговоры, — медленно проговорила мама, взвешивая каждое слово. — Не забивай себе голову, Джи-Джи.

— Не называй меня так. Ты знаешь, как я ненавижу, когда меня так называют. — Джи-Джи была маленькой девочкой, которая слишком часто смотрела в окно, с тоской провожая глазами задние фары маминой машины, а я уже взрослая. Я не она. — Какие именно деловые переговоры?

— Все срослось, пока я ждала твоего возвращения. Неужели так трудно поверить, что я желаю тебе добра? Ну, подай на меня в суд за то, что я стараюсь быть хорошей матерью. — Она вскинула подбородок и быстро-быстро заморгала, обиженно поджав губы.

На такое я точно не поведусь.

— Откуда он знает, как меня зовут?

Здесь явно что-то не так.

— Благодаря Дамиану все знают, как тебя зовут. — Мама нервно сглотнула и провела рукой по черным как смоль волосам, собранным в идеальную «ракушку», ее фирменную прическу. Она врала мне в лицо. — Я знаю, как тебе больно и горько, но, если правильно разыграть карты, ты сумеешь его вернуть.

Она пыталась меня отвлечь. Я улыбнулась и поспешила в гостиную.

Двое мужчин вскочили на ноги. Оба в костюмах, но тот, который выглядывал в прихожую, был лет на двадцать старше другого.

— Прошу прощения, что не поздоровалась сразу. Я Джорджия Элс… — Черт. Я прочистила горло. — Джорджия Стантон.

— Джорджия? — Старший из двух гостей заметно побледнел. — Кристофер Чарльз, — медленно произнес он, бросив взгляд в сторону двери, где на пороге застыла мама.

Я узнала его имя. Бабушкин издатель. Директор издательства, выпускающего дополнительные тиражи всех ее книг, включая последний роман, который она написала десять лет назад в возрасте девяноста одного года.

— Адам Фейнхолд. Рад знакомству, мисс Стантон, — сказал второй гость.

Они оба выглядели совершенно растерянными и переглядывались то друг с другом, то с моей мамой.

— А теперь, когда мы все познакомились, ты, наверное, хочешь чего-нибудь выпить с дороги, Джи-Джи? Пойдем посмотрим, что у нас есть. — Мама бросилась ко мне, умоляюще протянув руки.

Не обращая на нее внимания, я села в большое мягкое кресло и спросила:

— И что именно нью-йоркский издатель книг моей прабабушки делает в Поплар-Гроув, штат Колорадо?

— Они приехали заключить договор на книгу. — Мама осторожно присела на краешек ближайшего ко мне дивана и расправила платье.

— Какую книгу? — спросила я напрямую у Кристофера и Адама.

У мамы много талантов, но писательство в их число не входило, а я достаточно хорошо разбиралась в книгоиздании и понимала: директор большого издательства просто так не помчится через полстраны, чтобы лично присутствовать при подписании договора.

Кристофер с Адамом растерянно переглянулись, и я повторила вопрос:

— Какую. Книгу?

— Полагаю, она без названия, — медленно проговорил Кристофер.

Каждый мускул в моем теле напрягся. Я знала лишь об одной книге, которой прабабушка не дала названия. И которую не собиралась публиковать. Мама никогда не посмела бы… правда?

Издатель нервно сглотнул и посмотрел на мою маму.

— Сейчас мы подпишем все необходимые документы и заберем рукопись. Вы сами знаете, что Скарлетт не любила компьютеры, и, когда речь идет о единственном существующем оригинале, мы уж точно не станем полагаться на милость почтовых богов.

Оба гостя неловко рассмеялись, и мама присоединилась к ним.

— Какая книга? — На этот раз я задала вопрос маме, и меня вдруг затошнило.

— Ее первая… и последняя. — Она умоляюще на меня посмотрела, и на секунду я возненавидела себя за то, что меня проняла эта мольба. — О прадедушке Джеймсоне.

Меня сейчас точно стошнит. Прямо на персидский ковер, который так любила прабабушка.

— Она не закончила эту книгу.

— Конечно нет, милая. Но я позаботилась, чтобы они пригласили лучшего из лучших, который сумеет достойно ее завершить, — сказала мама приторно-сладким голосом, и меня затошнило еще сильнее. — Неужели ты думаешь, что бабушка Скарлетт не захотела бы показать миру свое последнее творение? — Она мне улыбнулась. Той самой улыбкой, которая выглядит благожелательной и открытой для посторонних, но таит в себе угрозу неизбежной расправы, если я посмею публично ее опозорить.

Но я у нее кое-чему научилась, так что моя ответная улыбка получилась не менее выразительной.

— Я думаю, если бы она захотела опубликовать эту книгу, она бы ее дописала.

Как она могла так поступить?! Продать эту книгу в издательство, да еще за моей спиной!

— Я не согласна. — Мама подняла брови. — Эту книгу она называла своим наследием, Джи-Джи. Она не сумела ее завершить, потому что вложила в нее слишком много душевных сил, и, мне кажется, будет правильно выпустить эту книгу. Разве нет?

— Нет. И поскольку, согласно ее завещанию, я единственная наследница авторских прав, мое слово будет решающим. — Я старалась говорить как можно спокойнее.

Мама отбросила все притворство и посмотрела на меня в полном шоке.

— Джорджия, ты же не станешь отрицать…

— Вас обеих зовут Джорджия? — спросил Адам дрогнувшим голосом.

Я моргнула и рассмеялась, когда все кусочки головоломки встали на свои места.

— Вот это новость.

Мама не просто пыталась заключить сделку с издательством за моей спиной. Она выдавала себя за меня.

— Джи-Джи… — взмолилась мама.

— Она назвалась Джорджией Стантон? — уточнила я у гостей.

— Джорджией Элсворт, но да. — Кристофер кивнул и густо покраснел, когда до него дошло, что происходит.

— Она не Джорджия. Она Эйва Стантон-Томас-Браун-О’Мэлли… или все еще Нельсон? Не помню, меняла ли ты обратно. — Я подняла брови и выразительно посмотрела на маму.

Та вскочила на ноги и бросила сердитый взгляд на меня.

— На кухню. Сейчас же.

— Прошу прощения, мы вас оставим на пару минут. — Я улыбнулась одураченным издателям и ушла следом за мамой на кухню, потому что мне надо было послушать ее объяснения.

— Ты ничего мне не испортишь! — прошипела она, когда мы вошли в комнату, где прабабушка каждую субботу пекла пироги.

На столе стояла грязная посуда, в воздухе витал запах протухшей еды.

— А где Лидия? — спросила я, глядя на царивший беспорядок.

Мама пожала плечами.

— Я ее уволила. Она чересчур любопытная.

— Ты давно здесь живешь?

— С бабушкиных похорон. Я ждала тебя…

— Давай пропустим всю лирику. Ты уволила Лидию, потому что знала: она обязательно мне сообщит, что ты охотишься за книгой. — Во мне клокотала жгучая ярость, хотелось рвать и метать. Я стиснула зубы. — Как ты могла?

Ее плечи поникли.

— Джи-Джи…

— Я ненавижу это дурацкое прозвище с восьми лет. Еще раз прошу: перестань меня так называть, — рявкнула я. — Неужели ты думала, что тебе сойдет с рук, если ты выдашь себя за меня? У них там целый отдел юристов, мама! Тебе пришлось бы предъявить документы.

— Ну, все получалось прекрасно, пока не пришла ты.

— А как же Хелен? — спросила я. — Ты предлагала издательству рукопись, не поставив в известность бабушкиного литагента?

— Я собиралась ей сообщить, как только они сделают официальное предложение. Честное слово. Они просто приехали взять рукопись для прочтения.

Я покачала головой, поражаясь ее несусветной… Я даже не знала, как это назвать.

Мама вздохнула так тяжко, словно это я разбила ей сердце, и ее глаза заблестели от слез.

— Мне так жаль, Джорджия. Я была просто в отчаянии. Пожалуйста, сделай это для меня. Аванс поможет мне встать на ноги…

— Значит, вот оно что. — Я сердито уставилась на нее. — Все дело в деньгах?

— А в чем же еще?! — Она хлопнула рукой по столу. — Моя родная бабушка вычеркнула меня из завещания и отдала все тебе. А я осталась ни с чем!

Я ощутила легкий укол вины. Прямо в то незащищенное место в душе, где жило отрицание и нежелание смириться с мыслью, что не все мамы любят своих детей, и моя в том числе. Прабабушка действительно вычеркнула ее из завещания, но вовсе не из-за меня.

— Здесь нечего предлагать для издания, мама. Она не закончила книгу, и ты знаешь почему. Она сама говорила, что написала ее для семьи и только для семьи.

— Она написала ее для моего отца! И я тоже семья! Пожалуйста, Джорджия. — Мама обвела взглядом кухню. — Здесь все твое. Я прошу лишь об одном. Пожалуйста, сделай, как я прошу, и клянусь, я поделюсь с тобой гонораром.

— Значит, все упирается в деньги.

Даже я не читала книгу, а она хочет отдать ее чужим людям?!

— Говорит женщина, которая унаследовала миллионы.

Я ухватилась за край стола и сделала глубокий вдох, пытаясь унять бешеное сердцебиение и привнести хоть какую-то логику в ситуацию, где ее не было и в помине. У меня есть финансовая стабильность? Да, есть. Но все бабушкины миллионы предназначались на благотворительность — как было указано в ее завещании, — и мама уж точно не относилась к объектам благотворительности.

Но, кроме нее, у меня не осталось родных.

— Пожалуйста, милая. Просто выслушай, что они предлагают. Больше я ни о чем не прошу. Неужели так трудно сделать для матери такую малость? — Ее голос дрогнул. — Тим меня бросил. Я… совершенно раздавлена.

Мамино признание ударило меня прямо в сердце, ведь я сама только что развелась. Я посмотрела в ее глаза, такие же пронзительно-голубые, как у меня. Прабабушка называла их стантонскими голубыми. Кроме нее, у меня никого не осталось, и, несмотря на прошедшие годы — и многочисленные сеансы психотерапии, — я так и не смогла избавиться от желания ей угодить. Доказать свою значимость.

Я не думала, что катализатором материнской любви станут деньги.

Но это больше говорит о ее характере, не о моем.

— Я их выслушаю, но не более того.

— Это все, о чем я прошу. — Мама кивнула с благодарной улыбкой. — Я правда осталась здесь ради тебя, — прошептала она. — А книгу нашла случайно.

— Пойдем.

Пока я тебе не поверила.

В тоне издателей слышался легкий оттенок отчаяния, когда они излагали условия контракта, предложенного моей маме. В их взглядах тоже сквозило отчаяние: они понимали, что золотая жила — последняя книга Скарлетт Стантон — ускользает у них из рук, даже там не побывав.

— Надо будет позвонить Хелен. Вы же помните бабушкиного агента? — сказала я, когда они закончили говорить. — И права на экранизацию даже не обсуждаются. Сами знаете, как она к этому относилась.

Прабабушка ненавидела киноадаптации.

Лицо Кристофера заметно напряглось.

— А где Энн Лоуэлл?

Она была бабушкиным редактором больше двадцати лет.

— Вышла на пенсию в прошлом году, — ответила Кристофер. — Адам — наш лучший штатный редактор, и он привлек своего лучшего автора, который сможет закончить книгу. Как нам сказали, последнюю треть? — Он вопросительно взглянул на маму.

Та кивнула.

Она ее прочитала? Во рту появился горький привкус зависти.

— Он действительно лучший, — сказал Адам, взглянув на часы. — Миллионные тиражи, феноменальный стиль, признание критиков, и самое главное — он ярый поклонник творчества Скарлетт Стантон. Прочитал все, что она написала, как минимум дважды и освободил себе время на этот проект. Обещает закончить работу в течение полугода, чтобы книга как можно скорее ушла в печать. — Адам попытался ободряюще мне улыбнуться.

Попытка не удалась.

Я прищурилась.

— Вы наняли человека, чтобы он закончил бабушкину книгу?

Адам нервно сглотнул.

— Он действительно лучший, клянусь. И ваша мама хотела с ним побеседовать и убедиться, что мы сделали правильный выбор. Он должен прийти с минуты на минуту.

Я моргнула, потрясенная тем, что мама так тщательно подошла к делу и что этот писатель… Нет.

— Я даже не помню, когда он в последний раз проходил собеседование, с его-то именем, — хохотнул Кристофер.

Мои мысли споткнулись и рухнули в кроличью нору. Не может быть.

— Он уже здесь? — Мама глянула в сторону двери и поправила юбку.

— Только что подъехал. — Адам указал на свои смарт-часы.

— Джорджия, ты сиди здесь. Я сама встречу гостя. — Мама вскочила с кресла и бросилась к двери, оставив нас троих в неловком молчании, нарушаемом лишь громким тиканьем старых напольных часов.

— Я видел вашего мужа на гала-концерте в прошлом году, — проговорил Кристофер с натянутой улыбкой.

— Бывшего мужа, — поправила я.

— Да. — Он поморщился. — Мне показалось, его последний фильм был явно переоценен.

Почти все фильмы Дамиана — кроме экранизаций бабушкиных книг — были переоценены, но я не собиралась это обсуждать.

Из прихожей донесся глубокий, раскатистый смех, и волоски у меня на затылке встали дыбом.

— Он здесь! — радостно объявила мама, вернувшись в гостиную.

Я поднялась с кресла, когда он вошел следом за мамой, и мне даже удалось устоять на ногах.

Он посмотрел на меня так, словно увидел привидение, и его ослепительная улыбка вмиг потускнела.

У меня внутри все оборвалось.

— Джорджия Стантон, позвольте представить вам… — начал Кристофер.

— Ной Гаррисон. — Я уже догадалась.

Ной — незнакомец из книжного магазина — кивнул.

Я снова подумала, что он просто до неприличия хорош собой. Но на меня не подействуют его чары. Он получит бабушкину книгу только через мой труп.

Ной

Скарлетт, моя Скарлетт,

Надеюсь, ты найдешь это письмо, когда будешь на середине пути через Атлантику — когда уже невозможно повернуть назад даже при всем твоем великолепном упрямстве. Знаю, мы приняли это решение вместе, но мысль, что мы не увидимся много месяцев, может быть, даже лет, меня убивает. Единственное, что утешает: уверенность в том, что теперь ты в безопасности. Сегодня ночью, прежде чем выбраться из постели и написать это письмо, я пытался запомнить тебя, всю тебя. Запах твоих волос, гладкость кожи. Свет твоей улыбки. Как подрагивают твои губы, когда ты меня дразнишь. Твои глаза — эти прекрасные голубые глаза — каждый раз восхищают меня, и я жду не дождусь, когда увижу их под синим небом Колорадо. Ты очень сильная, любовь моя, и гораздо храбрее меня. Я никогда бы не выдержал всего того, что взяла на себя ты. Я люблю тебя, Скарлетт Стантон. Полюбил с первого взгляда и буду любить до конца своих дней. Помни об этом, пока нас разделяет океан. Поцелуй за меня Уильяма. Береги его, всегда за ним присматривай, и ты не успеешь соскучиться, как я уже окажусь дома, с тобой, где больше не будет сирен воздушной тревоги, бомбежек, боевых вылетов и войны — только наша любовь.

Скоро увидимся,

Джеймсон

Стантон. Эта красивая несносная женщина из книжного магазина — Джорджия, черт возьми, Стантон.

Впервые за многие годы я потерял дар речи.

Я никогда в жизни не переживал тот миг, о котором так часто писал в своих книгах. Миг, когда смотришь на совершенно незнакомого человека и понимаешь: это оно. Женщина обернулась ко мне, держа в руках книгу моего любимого автора с таким благоговением, словно там, в этой книге, содержался рецепт исцеления всех печалей, что застыли в ее глазах, и меня словно ударило молнией… пока все не рассыпалось в прах, когда я осознал, что она говорит.

Никто не пишет такие болезненные, депрессивные романы, маскирующиеся под любовную прозу, как Ной Гаррисон. Эти слова отпечатались у меня в памяти раскаленным клеймом.

— Ной? — Крис указал на свободное кресло, обстановка была напряженная.

— Да, конечно, — пробормотал я, но двинулся к Джорджии. — Рад официальному знакомству, Джорджия.

Ее рукопожатие было теплым, в отличие от взгляда льдистых голубых глаз. Даже зная, кто она на самом деле, я был не в силах противиться ее притяжению. Я буквально потерял волю. Ее слова в магазине лишили меня дара речи, что для меня в принципе не характерно, и вот я снова не знал, что сказать.

Она была сногсшибательна — женщина редкой, утонченной красоты. Ее волосы ниспадали густыми волнами, такие черные, что почти отливали синевой, а их контраст с нежной кожей цвета слоновой кости вызывал в памяти миллион разных отсылок к Белоснежке. Не про твою честь, Морелли. Ты ей не нужен.

Но она мне нужна. Мне надо было узнать эту женщину. Я это чувствовал всем своим существом.

— Вы и вправду купили свои же книги? — спросила Джорджия, вскинув бровь, когда я отпустил ее руку.

Я стиснул зубы. Конечно, именно это она и запомнила.

— Я должен был положить их на место, чтобы вы решили, будто смогли меня отговорить?

— Это прекрасно, что вы не зависите от чужого мнения. — Уголок восхитительных губ Джорджии, прямо зовущих к страстным поцелуям, чуть приподнялся. — Зато теперь было бы не так сильно неловко.

— Мне кажется, поезд ушел, когда вы сказали, что все мои книги не отличаются друг от друга по содержанию.

И назвала секс неубедительным. Мне нужна была лишь одна ночь. Я бы ей показал, каким убедительным бывает секс.

— Так и есть.

Надо отдать ей должное: она удвоила ставку. Похоже, я здесь не единственный упрямец.

Вторая женщина в комнате ахнула, а Крис и Адам выразительно откашлялись, напоминая мне, что у нас тут не светский визит.

— Ной Гаррисон. — Я пожал руку старшей женщины, а заодно и внимательно к ней присмотрелся. Видимо, это… мать Джорджии?

— Эйва Стантон, — сказала она, сверкнув ослепительно-белой улыбкой. — Я мама Джорджии.

— Хотя их можно принять за сестер, — добавил Крис с легким смешком.

Я все-таки удержался и не закатил глаза.

Джорджия не удержалась, и мне пришлось прятать улыбку.

Мы все расселись, и мое место оказалось прямо напротив Джорджии. Она откинулась на спинку кресла и положила ногу на ногу, каким-то образом умудряясь выглядеть одновременно расслабленно и царственно в простых джинсах и приталенной черной рубашке.

Погодите. На краешке памяти забрезжило узнавание. Я ее где-то видел — и не только сегодня в книжном магазине. В голове промелькнул образ женщины в вечернем платье на каком-то пафосном мероприятии. Неужели мы где-то пересекались?

— Ну ладно, Ной, — сказал Крис. — Расскажи Джорджии… и Эйве, конечно… почему тебе можно доверить незаконченный шедевр Скарлетт Стантон.

Я моргнул.

— Что, простите?

Я приехал сюда забрать рукопись. И точка. Это было единственным условием, почему я сразу же согласился на этот проект и рванул сюда как ужаленный. Мне хотелось быть первым, кто ее прочтет.

Адам тихонько откашлялся и умоляюще посмотрел на меня.

Он это серьезно?

— Ной? — Адам многозначительно указал взглядом на женщин.

Да, похоже на то. Я не знал, что мне делать: то ли громко расхохотаться, то ли презрительно фыркнуть.

— Потому что я обещаю ее не потерять? — Мой голос дрогнул, превратив очевидное утверждение в вопрос.

— Что не может не радовать, — заметила Джорджия.

Я прищурился, но промолчал.

— Ной, давай выйдем в коридор, — предложил Адам.

— Я принесу всем напитки! — объявила Эйва и вскочила на ноги.

Джорджия даже не глянула в мою сторону, когда я вышел вслед за Адамом.

Дом был достаточно скромным, совсем не таким, каким мне представлялось поместье Стантонов, но искусная работа по дереву — резные потолочные плинтусы и перила изогнутой лестницы — говорила о качестве постройки и хорошем вкусе предыдущей владелицы. Как в ее безупречно изящном писательском стиле не было ничего лишнего и тонкая детализация никогда не впадала в витиеватое украшательство, так и во всей обстановке этого дома сквозила утонченная женственность, не переходящая в цветочно-рюшечный ужас. Дом был сдержанным и элегантным… и напомнил мне Джорджию, но без ее вздорного нрава.

— У нас проблема. — Адам провел руками по волосам и посмотрел на меня таким взглядом, какой я видел у него только однажды. Когда они обнаружили опечатку на обложке моей книги, уже ушедшей в печать.

— Слушаю.

Я скрестил руки на груди и действительно приготовился слушать. Адам — один из моих самых близких друзей и настолько уравновешенный человек, насколько это возможно для сотрудника крупного нью-йоркского издательства, и если он говорит, что у нас проблема, значит, дело и вправду серьезное.

— Мать выдавала себя за дочь, — выпалил он.

— В каком смысле?

Да, обе женщины очень красивы, но сразу видно, что Эйва гораздо старше.

— В том смысле — кто владеет правами на эту книгу.

Меня затошнило — буквально. Теперь все стало понятно: это Эйва хотела, чтобы я занялся книгой… не Джорджия. Вот же черт.

— Ты хочешь сказать, что мы потратили столько времени на переговоры, а теперь все вот-вот развалится?

Я стиснул зубы. Я не просто освободил время на этот проект. Ради него я поставил на паузу всю свою жизнь. Бросил все и вернулся домой из Перу. Мне нужна эта чертова книга, и если она от меня ускользнет… Нет, это просто немыслимо.

— Если ты не сумеешь убедить Джорджию Стантон, что ты идеальная кандидатура для завершения книги, то именно так я тебе и скажу.

— Вот же хрень.

Я живу ради риска и вызова. Довожу до предела свой разум и тело с помощью писательства и скалолазания, и эта книга была моим мысленным Эверестом: по-настоящему сложной задачей, которая вытолкнет меня из зоны комфорта. Если я сумею передать стиль и голос другого автора, особенно такого любимого, как Скарлетт Стантон, это будет не просто профессиональный подвиг. У меня в этом деле имеется личный интерес.

— Она и есть, — согласился Адам.

— Я сегодня случайно в книжном встретился с Джорджией. Она ненавидит мои романы.

Что не сулило мне ничего хорошего.

— Я так и понял, — прищурился он. — Пожалуйста, скажи, что ты повел себя не как обычно. В смысле, не по-мудацки.

— По-мудацки — понятие относительное.

— Великолепно. — Его голос сочился сарказмом.

Я потер кожу между бровями, пытаясь придумать, как можно переубедить женщину, которая, очевидно, составила четкое мнение о моем творчестве задолго до нашей встречи. Я всегда получал что хотел благодаря упорному труду или толике личного обаяния, а признавать поражение и отступать — не в моих правилах.

— Давай я дам тебе пару минут, чтобы собраться с мыслями, а потом ты вернешься в гостиную и явишь чудо. — Адам похлопал меня по плечу и ушел, а я остался в прихожей, пока Эйва возилась на кухне.

Я достал из кармана телефон и позвонил единственному человеку на свете, который мог дать мне хороший и беспристрастный совет.

— Что тебе нужно, Ной? — раздался в трубке голос Эдриен под аккомпанемент детских криков на заднем плане.

— Как убедить человека, который ненавидит мои книги, что я не такой уж дерьмовый писатель? — тихо спросил я, повернувшись к дверям кабинета.

— Ты позвонил потешить самолюбие?

— Я не шучу.

— Раньше тебя совершенно не волновало, что думают люди. Что происходит? — Ее голос смягчился.

— Объяснять долго и сложно, и у меня есть две минуты, чтобы найти ответ.

— Ладно. Во-первых, ты не дерьмовый писатель. У тебя миллионные тиражи и миллионы поклонников. — Фоновый шум затих, как будто Эдриен закрылась в другой комнате.

— Ты и должна так говорить. Ты же моя сестра.

— Я сама ненавижу как минимум одиннадцать твоих книг, — весело отозвалась она.

Я рассмеялся.

— Какое странное конкретное число.

— Ничего странного. Могу перечислить, какие именно…

— Это мне не поможет, Эдриен.

Я изучал небольшую коллекцию фотографий вперемешку со стеклянными вазами на столике у двери. Та, что в форме морской волны, похоже, была ручной работы; она стояла рядом с фотографией мальчика лет шести, сделанной, вероятно, в конце сороковых годов. На другом снимке была изображена юная девушка на школьном балу… может быть, Эйва? На третьем — черноволосая девочка в саду. Наверняка Джорджия. Даже в детстве она выглядела серьезной и немного грустной, словно мир уже очень сильно ее подвел.

— Вряд ли получится убедить Джорджию Стантон в своей профпригодности, если я ей скажу, что мои книги не нравятся даже родной сестре.

— Мне не понравились твои сюжеты, а не писательск… — Эдриен умолкла на полуслове. — Погоди, ты сказал Джорджия Стантон?

— Да.

— Охренеть, — пробормотала она.

— У меня остается, наверное, секунд тридцать. — Каждый удар сердца был похож на обратный отсчет. А ведь все так хорошо начиналось.

— Что у тебя за дела с правнучкой Скарлетт Стантон?

— Я уже говорил, объяснять долго и сложно. И откуда ты знаешь, кто такая Джорджия Стантон?

— Странно, что ты не знаешь.

Эйва вышла из кухни с подносом, на котором стояли высокие бокалы. Кажется, с лимонадом. Она улыбнулась мне и проскользнула в гостиную.

Время поджимало.

— Слушай. Скарлетт Стантон оставила незаконченную рукопись, и Джорджия, которая ненавидит мои книги, будет решать, можно ли мне ее закончить.

Сестра тихо ахнула.

— Скажи что-нибудь.

— Ладно, ладно. — Она опять замолчала, и я почти слышал, как крутятся шестеренки у нее в голове. — Скажи Джорджии, что Дамиан Элсворт ни при каких обстоятельствах не получит права на экранизацию и вообще не узнает, о чем эта книга, пока она не выйдет в свет.

Я нахмурился.

— О правах на экранизацию речь вообще не идет.

Элсворт в любом случае паршивый режиссер. Он неоднократно подкатывал ко мне с предложением об экранизации моих книг — и неоднократно был послан понятно куда.

— Да ладно. Если это Скарлетт Стантон, законченная тобой, все киностудии сделают стойку, а Дамиан и подавно.

Я не стал спорить. Все книги Скарлетт Стантон уже сорок лет подряд становятся бестселлерами по версии «Нью-Йорк таймс».

— И каким образом Дамиан Элсворт связан со Стантонами?

— Гм… Я действительно знаю что-то такое, чего не знаешь ты. Удивительно… — задумчиво произнесла она.

— Эдриен, — прорычал я.

— Дай мне насладиться триумфом.

— Я могу потерять этот контракт.

— Ну, если так ставить вопрос. — Я представил, как она закатила глаза. — Элсворт… буквально с этой недели… бывший муж Джорджии. Он режиссер «Зимней невесты»…

— По книге Стантон? О человеке, попавшем в ловушку брака без любви?

— Да. У него была интрижка с Пейдж Паркер. Забавно, да? Доказательство должно родиться буквально на днях. Ты вообще не заглядываешь в магазины? Последние полгода Джорджия не сходила с первых полос всех таблоидов. Ее называют Снежной королевой, потому что она не проявляла особых эмоций. Ну и, конечно же, из-за фильма.

— Ты серьезно?

Я помню «Зимнюю невесту». Умная, но жестокая книга. Если я ничего не напутал, у героя была надменная и холодная первая жена, которая ближе к концу умерла, после чего герой с героиней обрели свое «долго и счастливо». К вопросу о том, как жизнь подражает искусству.

— На самом деле это очень печально. — Голос Эдриен дрогнул. — Она всегда избегала внимания прессы, но теперь… эта история, она повсюду.

— Вот дерьмо.

Я стиснул зубы. Ни одна женщина не заслуживала такого. Отец меня научил, что настоящий мужчина — человек слова, а брачные клятвы — это и есть самое главное слово. По этой причине я так и не женился. Не давал обещаний, которые не мог сдержать, и у меня никогда не было женщины, ради которой я согласился бы забыть всех остальных.

— Ладно. Спасибо, Эдриен. — Я направился к двери в гостиную.

— Удачи. Погоди… Ной?

— Да? — Я помедлил, держась за дверную ручку.

— Соглашайся с ней во всем.

— В каком смысле?

— Речь идет не о тебе, а ее прабабушке. Оставь свое непомерно раздутое эго за порогом.

— У меня нет никакого…

— Еще как есть.

Я насмешливо хмыкнул. Нет ничего зазорного в том, чтобы знать, что ты лучший в своем деле, но романтика все-таки не мой жанр.

— Что-нибудь еще? — спросил я с сарказмом.

Сестра на то и сестра, чтобы указывать брату на все его недостатки.

— Ну… расскажи ей о маме.

— Нет.

Никогда в жизни.

— Ной, послушай меня. Девушки просто балдеют от парня, который так сильно любит маму, что читает ей вслух. Это покорит Джорджию. Я знаю, о чем говорю. И не пытайся с ней флиртовать.

— Я и не собирался.

Эдриен рассмеялась.

— Я слишком хорошо тебя знаю и очень люблю, но я видела фотографии Джорджии Стантон. Она тебе не по зубам.

Тут я был с ней согласен.

— Спасибо на добром слове. Я тоже тебя люблю. Увидимся в следующие выходные.

— Только не надо дорогих подарков!

— Что я покупаю своей племяннице на ее день рождения — это наше с ней дело. До встречи.

Я убрал телефон в карман и вошел в гостиную. Все, кроме Джорджии, повернулись ко мне, и на всех лицах читалась отчаянная надежда.

Я неторопливо вернулся на свое место, помедлив у фотографии на стене, которую сосредоточенно рассматривала Джорджия.

На снимке Скарлетт Стантон в сдвинутых на нос очках сидела за большим письменным столом и печатала на старой пишущей машинке, за которой она написала все свои романы, а на полу рядом с ней, прислонившись спиной к ножке стола, сидела маленькая Джорджия с раскрытым на коленях томиком. На вид ей было лет десять.

Права на все книги Стантон принадлежали Джорджии, правнучке Скарлетт… а не ее матери, которая приходилось Скарлетт внучкой. Такой расклад предполагал странные семейные отношения, выходившие за рамки моего понимания.

Я не стал садиться, а встал рядом со своим креслом, положил руки на спинку и принялся изучать Джорджию, как всегда изучаю скалу, на которую твердо решил подняться. Ищу самый правильный и безопасный маршрут.

— Значит, вам не нравятся мои книги, — сказал я, обращаясь к Джорджии и игнорируя всех остальных.

Она выгнула бровь, но ничего не сказала.

— Но это нестрашно, потому что сам я люблю книги Скарлетт Стантон. Все до единой. Без исключения. Я ничего не имею против романтики, как вам могло показаться. Я перечитал каждую ее книгу как минимум дважды, а некоторые и трижды. У Скарлетт уникальный писательский стиль, невероятно живой, трогательный и берущий за душу. В этом смысле мне с ней не сравниться. — Я пожал плечами.

— Тут я с вами согласна, — сказала Джорджия, но в ее тоне не было злости.

— Никто не сравнится с вашей прабабушкой в этом жанре, но я бы не доверил ее книгу никому другому, притом что я знаю немало хороших писателей. Я именно тот, кто вам нужен. Кто оценит рукопись по достоинству и обойдется с ней предельно бережно. Все остальные писатели того уровня, которого требует эта книга, непременно переделают ее под себя. А я — нет.

— Неужели? — Джорджия заерзала в кресле.

— Если вы позволите мне закончить эту книгу, это будет ее книга. Я сделаю все, чтобы она читалась так, будто вторую половину написала сама Скарлетт. Вы не заметите, где обрывается ее повествование и начинается мое.

— Треть, — поправила Эйва.

— Сколько потребуется. — Я посмотрел прямо в пронзительно-голубые глаза Джорджии. О чем, черт возьми, думал Элсворт?! Она восхитительно красива, но еще и умна и остра на язык. Ни один мужчина в здравом уме не станет изменять такой женщине. — Я знаю, что вы сомневаетесь, но я буду упорно работать, пока не сумею вас завоевать.

Не отвлекайся от дела.

— Потому что вы так хороши, — заметила Джорджия с явной ноткой сарказма.

Я сдержал улыбку.

— Потому что я так чертовски хорош.

Она пристально изучала меня, пока большие напольные часы отсчитывали секунды, а потом покачала головой.

— Нет.

— Нет? — Я стиснул зубы, сверкнув глазами.

— Нет. Эта книга очень личная для нашей семьи…

— Для меня она тоже личная.

Черт. Я и вправду могу проиграть эту битву.

Я отпустил спинку кресла и потер затылок.

— Моя мама попала в аварию, когда мне было шестнадцать, и… она долго лежала в больнице, и я все время был с ней и читал ей вслух книги вашей прабабушки. — Я не стал говорить, что это было частью покаяния, которого требовал мой отец. — Даже неубедительные сцены. — Джорджия подняла брови, и я улыбнулся. — Для меня это личное.

Ее взгляд на мгновение смягчился, а потом она вскинула подбородок.

— Вы согласитесь убрать свое имя с обложки?

У меня в животе все перевернулось. Черт возьми. Она била на поражение.

Оставь свое непомерно раздутое эго за порогом. Эдриен всегда была более рациональной из нас двоих, но прислушаться к ее совету сейчас… с тем же успехом можно натереть свое сердце на терке для сыра. Ощущения наверняка будут очень похожими.

Выпустить книгу, где мое имя стоит на обложке рядом с именем Скарлетт Стантон, — это ли не мечта всей жизни?! Но дело не только в писательском тщеславии. Я не соврал: Скарлетт Стантон была одним из моих кумиров и по сей день остается любимым автором моей мамы… вместе со мной, но все-таки чуть впереди.

— Если мое согласие вас убедит, что я хочу взяться за эту работу ради самой книги, а не ради фанфар и лавров, то да. Я согласен убрать свое имя с обложки. — Я говорил очень медленно, чтобы Джорджия поняла, что я предельно серьезен.

Она удивленно моргнула, и ее губы чуть приоткрылись.

— Вы уверены?

— Да. — Я стиснул зубы. По сути, это почти то же самое, что восхождение на высоту, не подтвержденное записью или свидетельством очевидцев. Даже если никто другой не узнает, что я это сделал, я сам буду знать. По крайней мере, я первым прочту рукопись, даже раньше Адама или Криса. — Но я бы хотел получить разрешение рассказать об этой работе своей семье, раз уж я все равно им сообщил.

В глазах Джорджии зажглась искорка смеха, но она тут же сделала строгое лицо.

— Если… я подчеркиваю, если… я соглашусь, чтобы вы закончили эту книгу, то потребую документально заверенного права окончательного утверждения текста.

Я еще крепче вцепился в спинку кресла.

Адам с шумом втянул в себя воздух.

Крис тихо выругался себе под нос.

Эйва вертела головой, глядя то на меня, то на дочь, словно мы играли в теннис.

И все равно мне казалось, что мы с Джорджией одни в этой комнате. Между нами словно били электрические разряды — воздух разве что не искрил. Я почувствовал это еще в книжном магазине, но теперь это чувство стало ярче. Не знаю, что это было: притяжение, вызов, возможность получить рукопись или что-то еще, но что-то явно происходило, причем вполне ощутимо, как удар током.

— Мы, конечно, обсудим редакторский вклад, но по условиям контракта Ноя последние двадцать книг выходили только после его окончательного утверждения, — мягко возразил Адам, зная, что это одно из моих самых жестких условий. Как только я понимал, куда клонится сюжет, то просто следовал за своими персонажами, не считаясь ни с чем, в том числе и с редакторскими предложениями.

Но это была не моя книга, не моя история. Это было наследие прабабушки Джорджии.

— Хорошо. Я согласен быть вторым рулевым на корабле.

Все во мне воспротивилось такому решению, но я не протестовал.

Крис и Адам вытаращились на меня.

— Только на этот раз, — добавил я, обращаясь к своей издательской команде.

Если я создам прецедент, у моего литагента точно бомбанет.

Очень медленно Джорджия откинулась на спинку кресла.

— Сначала я прочитаю рукопись сама, а потом поговорю с Хелен… бабушкиным литагентом.

Я мысленно выругался, но кивнул. Вот тебе и первый читатель рукописи.

— Я остановился в гостинице «Роаринг крик». Я запишу вам адрес…

— Я знаю, где это.

— Хорошо. Я пробуду в городе до конца недели. Если мы заключим контракт, я заберу рукопись и письма в Нью-Йорк и сразу приступлю к работе.

Хорошо, что я люблю скалолазание. В этом смысле здесь есть чем заняться, пока Джорджия принимает решение. Как бы мне ни было неприятно это признать, но теперь от меня ничего не зависит.

— Договорились. — Она кивнула. — И пусть ваше имя стоит на обложке.

Мое сердце подпрыгнуло до небес. Кажется, я прошел испытание.

Крис, Адам и Эйва дружно вздохнули.

Джорджия широко распахнула глаза и повернулась к матери.

— Погодите.

Я весь напрягся.

— Какие письма?

Джорджия

Дорогая Констанс,

Сегодня мы с тобой попрощались, и это был самый тяжелый момент в моей жизни. Будь я одна, то никогда бы тебя не покинула. Я осталась бы рядом с тобой до конца, и мы прошли бы эту войну вдвоем, как и обещали друг другу. Но я не одна. Мое сердце рвется на части после стольких потерь. Как все-таки несправедливо устроена жизнь. Когда-то я пообещала тебе, что не позволю нашему отцу добраться до Уильяма, и я сдержу свое слово.

Мне хочется, чтобы ты тоже была в безопасности. Наши жизни сложились совсем не так, как мы мечтали. Мне хочется, чтобы ты была рядом, чтобы мы уехали вместе. Ты была моим компасом все эти годы, и я не уверена, что сумею найти свой путь без тебя. Но, как я тебе обещала сегодня утром, когда мы прощались, я буду стараться. Ты навсегда в моем сердце. Я вижу тебя в голубых глазах Уильяма — наших фамильных глазах — и в его милой улыбке. Ты должна быть счастливой, Констанс, и мне очень больно, что мой выбор лишил тебя стольких шансов на счастье. Как бы все ни сложилось, для тебя всегда найдется место рядом со мной.

Люблю тебя всем сердцем,

Скарлетт

–И здесь рассказ обрывается, — сказала я Хейзел. Мы сидели у нее на заднем дворе и присматривали за ее малышами, которые плескались в детском надувном бассейне. — Как читатель, я требую продолжения. Все закончилось на самом мрачном моменте, и понятно, что должен быть третий акт. Но как ее правнучка… — Я покачала головой. — Я понимаю, почему она не закончила эту книгу.

Я дочитала рукопись в шесть утра, но не стала звонить Хейзел сразу, а выждала для приличия еще час. Потом я чуть-чуть подремала и уже в полдень примчалась к ней. Она была моей лучшей подругой еще с детского сада — с того года, когда моя мама сбагрила меня прабабушке во второй раз, — и наша дружба выдержала испытание временем, хотя наши пути совершенно разошлись.

— Значит, книга основана на ее собственной жизни? — Хейзел наклонилась вперед и погрозила пальцем сыну. — Нет, Колин, это мячик твоей сестрички. Отдай.

Маленький белокурый проказник, точная копия мамы, неохотно вернул яркий мячик младшей сестренке.

— Да. Повествование обрывается прямо перед ее отъездом в Америку. По крайней мере, так становится ясно из писем. А сами письма… — Я медленно выдохнула, пытаясь унять боль в груди. Любовь Скарлетт и Джеймсона оказалась совсем не такой, как у меня с Дамианом, и теперь я поняла, почему прабабушка была против нашего брака. — Они так любили друг друга. Представляешь, мама нашла целую коробку с бабушкиной перепиской времен войны и ничего мне не сообщила. — Я вытянула ноги и уперлась одной босой ступней в бортик бассейна.

— Ну… — Хейзел поморщилась. — Это же твоя мама. — Она быстро отпила лимонад.

— Это верно.

Я тяжко вздохнула. Хейзел очень старалась не высказываться чересчур негативно о моей маме. Если по правде, она была единственным человеком на свете, которому я позволяла такие замечания, потому что подруга была рядом со мной в самые трудные времена. Как бы я ни относилась к собственной матери, ее могла критиковать только я. Всем остальным это категорически запрещалось.

— Как тебе дома? — спросила Хейзел. — Я-то рада, что ты вернулась, а вот что ты сама?

— Ты рада, что теперь рядом есть человек, которому можно доверить нянчиться с детьми, — поддразнила я.

— Ты меня раскусила! А если серьезно? Как у тебя настроение?

— На самом деле не очень. — Я наблюдала за ее малышами в бассейне и обдумывала свой ответ. — Если закрыть глаза, я могу притвориться, что последних шести лет как бы не было вовсе. Я не была замужем за Дамианом. Я никогда не встречала его… невесту…

— Нет! — воскликнула Хейзел, приоткрыв от удивления рот. — Он собирается на ней жениться?!

— Да, если судить по семнадцати текстовым сообщениям, которые я получила сегодня. Хорошо, что есть опция «Не беспокоить». — Будущая миссис Дамиан Элсворт была двадцатидвухлетней блондинкой с пышным бюстом, по сравнению с которым мой третий размер смотрелся несколько миниатюрным. Я пожала плечами. — Собственно, этого следовало ожидать. Она должна родить со дня на день.

Не то чтобы от этого было легче, но теперь уже ничего не изменишь.

— Мне очень жаль, — тихо проговорила Хейзел. — Он тебя не достоин. И никогда не был достоин.

— Ты сама знаешь, что это неправда. Сначала все было неплохо. — Я подняла руку, с которой недавно сняла обручальное кольцо, и помахала двухлетней Даниэлле. В ответ она одарила меня улыбкой. — Дамиан хотел детей. Я не смогла дать ему то, что он хочет. В конце концов он нашел того, кто смог. Это больно до чер… — Я осеклась и замолчала. Хейзел мне не простит, если ее дети начнут ругаться, как тетя Джорджия. — Но почему бы не дождаться развода, прежде чем переспать со своей ведущей актрисой? Особенно на съемках фильма по бабушкиной книге. Хотя мы обе знаем, что она была не первой девушкой в его трейлере и вряд ли будет последней. Так что я ей не завидую. — Я обеспечила Дамиану стартовую площадку для взлета карьеры. Просто только сейчас нашла в себе силы это признать. — И мы обе знаем, что любовь давно прошла. — Она умирала постепенно, с каждой новой интрижкой, которую затевал Дамиан, а я притворялась, что не знаю о его похождениях, хотя они опустошали меня, пока во мне не осталось вообще ничего, кроме гордости.

— Ладно, практикуй дзен. Твое право. Я буду его ненавидеть за нас обеих. — Хейзел покачала головой. — Если Оуэн когда-нибудь сделает что-то подобное… — Ее лицо стало мрачнее тучи.

— Оуэн никогда такого не сделает, — заверила ее я. — Твой муж от тебя без ума.

— Может быть. Но его вряд ли прельщают десяток килограммов, что я набрала с Даниэллой и никак не могу сбросить. — Подруга похлопала себя по животу, и я закатила глаза. — Но в мою защиту скажу, что он отрастил себе пивной животик, так что мы квиты. Сексуальный пивной животик у сексуального стоматолога, — усмехнулась Хейзел.

Я рассмеялась.

— По-моему, ты выглядишь просто отлично. Кстати, видела ваш учебный центр. Внутрь не заходила, но проезжала мимо. Получилось шикарно.

Хейзел улыбнулась.

— Мы его строили с любовью, и все получилось благодаря очень щедрому спонсору. — Она отпила лимонад и посмотрела на меня поверх темных очков.

— Миру нужно больше мистеров Дарси, — ответила я, пожав плечами.

— Говорит женщина, которая влюблена в Хемингуэя.

— Мне нравятся мрачные и суровые творцы.

— Кстати, о мрачных суровых творцах. Ты не упомянула, что Ной Гаррисон такой красавчик. Не будь я счастлива замужем, я бы ему отдалась. — Она похлопала меня по плечу. — Пришлось гуглить его, а так быть не должно. Я требую подробностей!

Да, он и вправду красавчик. Мои губы слегка приоткрылись, стоило только подумать о пронзительном взгляде его черных глаз. Наверное, я бы самовоспламенилась, если бы он только дотронулся до меня… хотя такого уж точно не будет. За годы жизни с Дамианом я наслушалась более чем достаточно, чтобы понять: Ной Гаррисон — та еще высокомерная сволочь.

— Я не особенно обращала на него внимания. Меня больше заботило, что мама пыталась продать рукопись за моей спиной. И насколько я знаю, этот Гаррисон — высокомерный всезнайка и к тому же эмоциональный садист. Дамиан неоднократно пытался купить права на экранизацию его книг, — сказала я. Хотя мне уже следовало бы понять: нельзя верить вообще ничему, что говорил Дамиан.

— Ладно, — проворчала Хейзел. — Но ты согласна, что он сексуальный эмоциональный садист?

Я слегка улыбнулась.

— Согласна. Тут не поспоришь. — От одной мысли о том, как хорош этот мужчина, меня обдало жаром. — Добавь к его внешности успешную карьеру, и в сумме получится бесконечно огромное эго, которое не пройдет ни в одну дверь. Ты бы слышала его в книжном! А так-то да. Сексуальность зашкаливает.

Я не стала ей говорить, что меня до сих пор пробирает дрожь, когда я вспоминаю его пристальный взгляд. Этот парень в совершенстве владеет искусством прожигать взглядом насквозь.

— Прекрасно. Ты отдашь ему материалы? — Хейзел подняла брови. — Я-то отдала бы ему все что угодно. О чем бы он ни попросил.

Я закатила глаза.

— Если под материалами ты имеешь в виду письма и рукопись, то я еще не решила. — Я потерла лоб и проглотила вставший в горле комок. — Жаль, что нельзя спросить у прабабушки, чего хочет она, но, мне кажется, я и так уже знаю. Если бы ей хотелось закончить книгу, она бы закончила.

— Кстати, а почему не закончила?

— Однажды она мне сказала, что так будет добрее к персонажам: пусть у них остается возможность получить счастливый исход. Но она почти не говорила об этой книге, а я на нее не наседала.

— Так чего тогда думать, отдавать ли им рукопись? — мягко спросила Хейзел.

— Потому что мама меня попросила, а я могу выполнить ее просьбу. — Я улыбнулась, когда Даниэлла вылила мне на ногу ведерко воды.

— Все ясно… — вздохнула Хейзел. — И ты собираешься отдать книгу издателям? — В ее голосе не было осуждения, только любопытство.

— Наверное, да.

— Я понимаю почему. И прабабушка, наверное, тоже тебя поняла бы.

— Я по ней очень скучаю. — Мой голос сорвался, а горло болезненно сжалось. — Мне ужасно ее не хватает. За эти полгода она мне так часто была нужна. И она словно знала, что так и произойдет. Она заранее организовала доставку, и даже теперь мне приходят от нее цветы и подарки. — Первая посылка пришла на мой день рождения, следующая — на День святого Валентина и так далее. — Но после ее смерти все рухнуло… мой брак, продюсерская компания, благотворительные проекты… все.

Отказаться от доли в продюсерской компании было непросто в том смысле, что мы с Дамианом учредили ее совместно, но невозможно идти вперед, не оставив прошлое за спиной. И теперь, когда я потеряла все прежние фонды для благотворительной деятельности, мне надо было придумать, чем занять свое время. Работой, волонтерством… да чем угодно. Нельзя же целыми днями наводить в доме порядок, тем более что Лидию я вернула и все хозяйство она взяла на себя.

— Эй! — Хейзел помахала рукой у меня перед носом, заставив меня посмотреть на нее. — Я понимаю, почему ты ушла из продюсерской компании. Ты всегда ненавидела эти киношные штучки. Но благотворительные проекты — это не только и даже не столько благодаря связям Дамиана. Ты вложила в них всю себя: свое время, свой пот, кровь и слезы. Все это было твоим, а теперь у тебя свое будущее, и ты можешь делать с ним все, что захочешь. Возвращайся к скульптуре. Выдувай стекло. Будь счастлива.

— Юристы готовят бумаги, чтобы я могла пустить в дело бабушкино наследство. — В завещании было четко прописано, что почти все ее состояние я должна передать в любые благотворительные фонды по собственному усмотрению. — И я уже… много лет не занималась художественным стеклом.

Мои пальцы непроизвольно согнулись, словно их свело судорогой. Господи, как я скучала по жару плавильной печи, по той магии, что возникает, когда берешь стеклянную массу в расплавленном, максимально уязвимом состоянии и превращаешь ее в нечто неповторимо прекрасное. Но я забросила стеклодувное искусство, когда вышла замуж, и мы с Дамианом открыли продюсерскую компанию.

— Помню, ты говорила, что прабабушка сохранила твои щипцы и лопатки…

— Они называются развёртки.

— Видишь, прошло не так уж и много времени. Где та девушка, которая провела лето в Мурано, поступила в университет и устроила персональную выставку в Нью-Йорке?

— Всего одну выставку. — Я подняла указательный палец. — Моя любимая работа была продана в первый же вечер. Прямо перед свадьбой, помнишь? На ту скульптуру у меня ушло несколько месяцев. — Она до сих пор стоит в холле одного из офисных центров в Манхэттене. — Я тебе говорила, что я ее навещала? Не часто, а только в те дни, когда мне казалось, что моя жизнь растворилась в жизни Дамиана. Я приходила туда, сидела на банкетке и просто смотрела, пытаясь вспомнить, что чувствовала, когда делала эту скульптуру.

— Так сделай еще одну. Сделай целую сотню. Ты теперь полностью распоряжаешься собственным временем и можешь творить, что хочешь. Хотя я буду не против, если тебе вдруг захочется прийти волонтером в наш центр.

— У меня нет ни печи, ни специальных рабочих столов, ни мастерской… — Я помедлила, вспомнив, что магазин мистера Наварро выставлен на продажу, но тут же покачала головой. — А что касается волонтерства, я с удовольствием поучаствую в программе чтения. Дай мне знать, когда будет известно точное расписание.

— Договорились. Но ты же знаешь, что Ной Гаррисон превратит эту книгу в настоящий пир боли, — сказала Хейзел, дернув бровью.

— Я на то и рассчитываю.

Эта история не может закончиться как-то иначе.

Прошло три дня. Когда раздался звонок в дверь, я подпрыгнула от неожиданности. Хотя сам звонок неожиданным не был. Время пришло.

— Я открою! — крикнула мама, направляясь к двери, что меня очень даже устраивало, потому что мне было страшно подняться с кресла в бабушкином кабинете. Я до сих пор сомневалась в своем решении, хотя уже попросила Хелен отправить мне окончательный вариант договора с издательством.

Три дня. Именно столько понадобилось юридическому отделу, чтобы согласовать все детали. Хелен заверила меня, что договор более чем справедливый и мы не уступили им ничего, чего точно не уступила бы бабушка, включая права на экранизацию: эти права она продала только Дамиану, и больше он от нас ничего не получит. На самом деле контракт был лучшим за всю бабушкину писательскую карьеру, и отчасти по этой причине меня замутило.

Вторая причина только что вошла в дом.

Я услышала его голос даже через массивную дверь — глубокий, уверенный, с легким оттенком волнения. Чем больше я думала об этой сделке, тем яснее понимала, что он и правда единственный из всех писателей, кому будет по силам закончить книгу. Его запредельное эго сыграло тут не последнюю роль. Ной был мастером рвущих душу финалов, а никакого другого завершения у этой истории быть не могло.

— Она в бабушкином кабинете, — сказала мама, открывая одну створку тяжелой двойной двери, которой прабабушка отгораживалась от мира, когда садилась за пишущую машинку.

Ной Гаррисон заполнил собою дверной проем, но казалось, будто всю комнату. Он обладал тем сногсшибательным обаянием, которого так упорно стремились добиться другие мужчины и платили тысячи долларов за курсы актерского мастерства, чтобы только попробоваться на роли в фильмах Дамиана. Потому что актерам, играющим персонажей бабушкиных книг, необходимо именно такое неотразимое обаяние, а иначе и браться не стоит.

— Мисс Стантон, — тихо произнес он, засунув руки в карманы, и его проницательные глаза наверняка увидели гораздо больше, чем мне хотелось ему показать.

Я отвернулась, убрала за ухо прядь волос и вовремя остановилась, чтобы его не поправить. Ты больше не миссис Элсворт. Пора привыкать.

— Раз уж вы будете работать с бабушкиной историей, называйте меня просто Джорджией. И, наверное, лучше на «ты».

Я заставила себя повернуться к нему. Надо отдать Ною должное, он не рассматривал полки с редкими книгами и не таращился на легендарную пишущую машинку, с которой прабабушка не расставалась всю жизнь. Он смотрел на меня.

На меня. Причем смотрел так, словно я была столь же редкой и ценной, как все сокровища в этой комнате.

— Джорджия, — медленно произнес он, словно пробуя мое имя на вкус. — Тогда ты называй меня Ноем.

— На самом деле ваша фамилия Морелли, да?

Я уже знала ответ. Теперь я знала практически все, что касалось его писательской карьеры. Все, чего я не знала на момент той злополучной встречи в книжном магазине, мне рассказала Хелен. А Хейзел просветила меня относительно личной жизни Ноя. Весьма бурной, как оказалось.

— Да, Морелли. Гаррисон — псевдоним. — Он слегка улыбнулся.

Я бы ему отдалась. Слова Хейзел явственно прозвучали у меня в голове, и щекам стало жарко. Как давно я не чувствовала настоящего, неподдельного влечения к мужчине? И почему, черт возьми, это должен быть именно он, а не кто-то другой?

— Садись, Ной Морелли. Я как раз жду, когда мне пришлют договор.

Я указала на два кожаных кресла, стоящих прямо напротив моего.

— Я уже подписал свою часть перед тем, как приехал сюда. Наверное, они прямо сейчас заверяют ее в договорном отделе. — Он выбрал то кресло, которое стояло справа.

— Не хотите чего-нибудь выпить? — спросила мама с порога тоном примерной гостеприимной хозяйки.

С понедельника эта женщина, благослови ее Боже, вела себя как настоящая мама. Внимательная. Заботливая. Я ее просто не узнавала. Она даже пообещала остаться до Рождества и поклялась, что вернулась в Поплар-Гроув только ради меня.

— Будь осторожен. Кроме мартини с содовой, она ничего готовить не умеет, — сообщила я Ною громким театральным шепотом.

— Я все слышу, Джорджия Констанс Стантон, — произнесла мама с притворной обидой в голосе.

— Да ладно! В прошлый раз она сделала замечательный лимонад. — Ной рассмеялся, обнажив ровные белые — но не искусственно белые — зубы.

Скажу честно: я нарочно искала в нем недостатки. Любые недостатки. Я очень старалась хоть что-то найти. Но даже его неумение довести романтическую историю до счастливого финала в данном случае шло ему в плюс.

— Могу повторить, — сказала мама.

Еще лет десять назад я бы многое отдала, чтобы моя мама была такой: веселой, легкой в общении, по-матерински отзывчивой. Но теперь это явно несвойственное для нее поведение было мне неприятно, потому что напоминало о том, сколько мы с ней прилагаем усилий, чтобы изображать нормальные семейные отношения в присутствии посторонних.

— Было бы здорово, Эйва, — ответил ей Ной.

— Мне тоже, мама. Спасибо. — Я улыбнулась, но улыбка мгновенно погасла, как только мама закрыла дверь.

— На самом деле я обошелся бы без лимонада, но ты так стиснула зубы, что я испугался, как бы они не раскрошились. — Он положил ногу на ногу, поставил локоть на колено и подпер подбородок рукой, чуть подавшись вперед. — Ты всегда такая напряженная рядом с мамой? Или только в последнее время?

Он был наблюдательным, как и прабабушка. Возможно, это такая писательская особенность.

— Просто… была непростая неделя. — На самом деле весь год был тяжелым. От бабушкиного диагноза, ее отказа от лечения и похорон до того дня, когда я застала Дамиана с… — Значит, Морелли, — сказала я, остановив водоворот мрачных мыслей, что грозил затянуть меня в омут отчаяния. — Морелли мне нравится больше, — призналась я. Эта фамилия подходила ему идеально.

— Если по правде, мне тоже, — ответил Ной, сверкнув дежурной улыбкой.

Такие улыбки весь нью-йоркский бомонд приберегает для светских мероприятий, присутствовать на которых им вовсе не хочется, но при этом необходимо, чтобы их там увидели. Именно эти фальшиво-приятные улыбки были одной из многих причин, по которым я при первой возможности уехала из Нью-Йорка: обычно их мгновенно сменяют грязные сплетни, стоит лишь повернуться спиной.

Лицо Ноя смягчилось, как будто он уловил, как я внутренне ощетинилась.

— Но мой первый агент заявил, что Гаррисон звучит более…

— По-американски?

Я постучала по сенсорной панели своего ноутбука и принялась мысленно гипнотизировать электронную почту. Лучше бы письмо с договором пришло поскорее, пока мы с Ноем не затеяли очередную едкую перепалку, как это было в книжном магазине.

— …более продаваемо. — Он еще больше подался вперед. — И скажу честно, анонимность иной раз бывает спасением.

Я невольно поморщилась.

— Или приводит к дурацким спорам в книжном магазине.

— Это было извинение? — самодовольно осклабился Ной.

— Вряд ли, — хмыкнула я. — Я сказала, что думала, и мое мнение не изменилось. Просто я бы не стала высказывать его так свободно, если бы знала, с кем говорю.

Его глаза загорелись восторгом.

— Честность и прямота. Большая редкость по нынешним временам.

— Я всегда была честной. — Я опять обновила страницу почты. — Те немногие люди, кто действительно меня слушал, уже мертвы, а все остальные слышат только то, что хотят услышать. О, наконец-то! — Вздохнув с облегчением, я открыла письмо.

Я хорошо разбираюсь в издательских договорах. Пять лет назад прабабушка передала все свои авторские гонорары в литературный трастовый фонд и назначила меня управляющей, так что пришлось вникать. Мне потребовалось всего несколько минут, чтобы просмотреть все пункты договора с описанием особых условий. Никаких изменений по сравнению с тем, что Хелен присылала мне на утверждение, не было.

Долистав до последнего поля для подписи, сразу под автографом Ноя, я взяла в руки стилус и немного помедлила. Я отдавала ему не просто одну из бабушкиных книг — я отдавала ему ее жизнь.

— Ты знаешь, что она написала семьдесят три романа? — спросила я.

Ной поднял брови.

— Да, и все, кроме одного, — на этой пишущей машинке. — Он кивнул в сторону металлической глыбы времен Второй мировой войны, занимавшей всю левую половину стола. Я склонила голову набок, и Ной продолжил: — Она сломалась в тысяча девятьсот семьдесят третьем году, когда Скарлетт Стантон писала «Вдвоем мы сильнее», поэтому она срочно купила другую машинку максимально близкой модели, а эту отправила в Англию на ремонт.

У меня отвисла челюсть.

— Я знаю много подробностей ее биографии, Джорджия. Я уже говорил. — Он подпер подбородок тыльной стороной ладони и чуть улыбнулся. Это улыбка была привлекательнее, чем та, дежурная, и поэтому гораздо опаснее. — Я фанат.

— Да.

Я опять посмотрела на стилус у меня в руке, и мое сердце гулко забилось. В этот миг выбор еще оставался за мной, но, как только я подпишу договор, бабушкина история перейдет в полное распоряжение Ноя.

За тобой остаются права на окончательное утверждение текста.

— Я знаю цену того, что ты мне отдаешь, — сказал он очень тихо и очень серьезно.

Мой взгляд метнулся к нему.

— И я знаю, что совершенно тебе не нравлюсь. Но не волнуйся, я поставил себе основную жизненную задачу: завоевать твое расположение. — Ной улыбнулся с явной самоиронией, а потом провел пальцами по губам, как бы стирая эту улыбку, и уставился на бабушкин стол с нескрываемым восхищением.

Что-то переменилось в самой атмосфере, мои напряженные плечи немного расслабились. Ной оторвал взгляд от стола и посмотрел мне в глаза.

— Я все сделаю правильно, — пообещал он. — А если нет, ты поправишь. За тобой остается последнее слово. — Только чуть дернувшаяся щека выдала его волнение.

— В договоре указано, что у тебя есть право отказаться, если ты прочтешь рукопись и решишь, что не готов браться за эту работу. — Я нисколько не сомневалась, что он мастерски играет в покер, но я уже в восемь лет научилась распознавать блеф с полуслова. К счастью для Ноя, он говорил правду. Он действительно верил, что сможет закончить книгу.

— Я не воспользуюсь этим правом. Если я взялся, то взялся.

Только сегодня, только на этот раз я разрешила себе успокоиться чужой уверенностью. Или высокомерием. Без разницы.

Я взглянула на фотографию в рамке. Единственную фотографию на бабушкином письменном столе, стоявшую рядом со стеклянным пресс-папье, которое я сделала для нее в Мурано. На снимке они были вдвоем, прабабушка Скарлетт и прадедушка Джеймсон, оба в военной форме, оба настолько захваченные друг другом, что у меня заныло в груди от одной только мысли, что́ они обрели… и потеряли. Я никогда не любила Дамиана так сильно. Я даже сомневалась, что прабабушка так же сильно любила прадедушку Брайана.

Здесь, на этом снимке, была настоящая любовь.

Я подписала договор и отправила обратно в издательство. В кабинет вошла мама, улыбаясь от уха до уха.

Она вручила нам по бокалу с лимонадом, и я достала из ящика стола две картонные подставки. Здесь, в предгорье, на высоте в две с половиной тысячи метров над уровнем моря, конденсат почти не образуется. Но все же. Лучше не рисковать. Не хотелось бы портить бабушкин стол.

— Ты уже подписала договор? — Мамин голос звучал спокойно, но она с такой силой сжала кулаки, что у нее побелели костяшки.

Я молча кивнула.

Ее напряженные плечи заметно расслабились.

— Хорошо. Значит, дело сделано?

— Осталось дождаться подписи от издателя, но в принципе — да, — ответила я.

— Спасибо, Джорджия. — Мамина нижняя губа слегка дрогнула, и она сжала мое плечо, погладила большим пальцем и сразу же отпустила, дважды похлопав меня по спине.

— Не за что, мама. — У меня судорожно сжалось горло.

— Если не возражаете, — сказал Ной, — мне хотелось бы подождать еще пару минут. Чарльз обещал, что они со своей стороны подпишут договор сразу, как только получат, но, прежде чем забирать у вас рукопись, я предпочел бы дождаться окончательного завершения сделки.

— Конечно, мы не возражаем, — ответила ему мама, направляясь к двери. — Кстати, Ной, вы замечательно смотритесь за бабушкиным столом. Так приятно, что этот дом вновь посетил творческий гений такого масштаба.

Творческий гений такого масштаба? У меня аж скрутило живот.

— Для меня большая честь быть допущенным в кабинет Скарлетт Стантон, — сказал он, обернувшись к ней через плечо. — Уверен, вы обе черпали здесь вдохновение.

Мама сморщила лоб.

— Забавно, что вы об этом упомянули, но Джорджия действительно училась в какой-то художественной школе на Восточном побережье. Диплом ей почти не пригодился, но мы все очень гордимся.

Меня обдало жаром, щеки вмиг запылали, живот скрутило еще сильнее.

— Это не просто какая-то художественная школа, мама. Это Род-Айлендский университет дизайна. Гарвард среди художественных вузов, — напомнила я ей. — Может быть, я не работаю по специальности, но знания в области изобразительных средств и дизайнерских технологий очень мне пригодились, когда мы открыли продюсерскую компанию.

Господи, сколько мне лет? Кажется, снова пять. Потому что примерно на столько я сейчас себя и ощущала.

— Ой, я совсем не хотела тебя обидеть. Просто я думала, что ты зарабатываешь на жизнь раздачей денег. — Мама ободряюще мне улыбнулась.

Я поджала губы и молча кивнула. Сейчас явно не время для семейных разборок. Я управляю благотворительным фондом с бюджетом в двадцать миллионов долларов, но хрен с ним, ладно.

Она вышла из кабинета и закрыла за собой дверь, а Ной вопросительно посмотрел на меня, подняв брови.

— Я не знаю чего-то, что мне надо знать?

— Лучше не надо. — Я обновила страницу входящей почты, щелкнув по клавише мыши гораздо сильнее, чем необходимо. — Если хочешь осмотреть кабинет, так сказать, приобщиться к истокам, то давай. Не стесняйся, — сказала я, старательно избегая его взгляда, и опять обновила страницу.

— Спасибо.

Следующие десять минут Ной молча расхаживал по кабинету, пока я обновляла страницу с такой частотой, что щелчки моей мыши звучали как азбука Морзе.

— Тут много твоих фотографий, — заметил он, разглядывая бабушкину фотогалерею.

— Она меня вырастила. — Это был самый простой ответ на его незаданный вопрос.

Он пристально посмотрел на меня, но потом отвернулся.

— О, слава богу, — пробормотала я, открывая уведомление, что договор принят в издательстве. Я взяла флешку, которую подготовила за несколько дней, и протянула ему. — На, держи. Договор вступил в силу.

Он нахмурился.

— Это что?

— Рукопись, письма и несколько фотографий. — Я аккуратно вложила флешку ему в ладонь. — Все, что нужно тебе для работы.

Ной стиснул флешку в кулаке и сам весь напрягся.

— Мне нужна сама рукопись.

— Она уже у тебя. — Я указала на его сжатый кулак. — Я отсканировала все страницы и, прежде чем ты начнешь возражать, скажу сразу: шансы на то, что ты выйдешь из этого кабинета с оригиналом бабушкиной рукописи, равны нулю. Даже она никогда не отправляла редактору оригиналы. Всегда делала копию.

— Но я не редактор. Теперь я писатель, который закончит оригинальный роман. — У него на скулах заиграли желваки, и сразу стало понятно, что проигрывать он не привык. Ни в чем. Никогда.

— Или ты собирался печатать свою часть на ней? — Я кивнула в сторону бабушкиной пишущей машинки. — Для полной аутентичности?

Ной прищурился, но ничего не сказал.

— Просто спросила. Оригиналы останутся в доме. Это не обсуждается. Если что, можешь сразу воспользоваться своим правом отказаться от этой работы.

Никто не выносит из дома оригиналы бабушкиных книг, и Ной Гаррисон не станет исключением лишь потому, что он сверх всякой меры хорош собой. Наши взгляды сцепились в безмолвном споре, но в итоге он сдался и неохотно кивнул.

— Я начну читать прямо сегодня и позвоню тебе, когда закончу. Изложу свои мысли и, как только мы договоримся о направлении сюжета, сразу сяду писать.

Я проводила его до двери, пытаясь унять волнение, сдавившее грудь.

— Ты сказал, что знаешь цену того, что тебе отдают.

— Да.

Наши взгляды снова сцепились, и пресловутая искра — притяжение, влечение, что бы это ни было — ощущалась так явственно, что у меня по рукам побежали мурашки.

— Так докажи, что достоин доверия.

Ной сверкнул глазами, принимая вызов.

— Я подарю им счастливый финал, который они заслужили.

Я еще крепче вцепилась в дверную ручку.

— Нет. Вот такого ты точно не напишешь.

Ной

Дорогая Скарлетт,

Мне так тебя не хватает, любовь моя. Слышать твой голос по телефону — огромное счастье, но никакой телефон не заменит настоящих объятий. После моего перевода к новому месту службы прошло всего несколько недель, а по всем ощущениям — целая вечность. Хорошие новости: кажется, мне удалось найти для нас дом неподалеку от базы. Знаю, предыдущий переезд был для тебя сущим адом, и, если ты решишь остаться с Констанс, мы подправим наши планы. Ты уже столько всего отдала ради меня, но вот я снова прошу бросить все и приехать ко мне. Даю тебе слово: как только закончится эта война, я не останусь в долгу. Я посвящу тебе всю мою жизнь, и ты никогда больше ничем не пожертвуешь ради меня.

Боже, как я тоскую по нашим утрам — вот бы проснуться в твоих объятиях. Как я тоскую по вечерам — вернуться бы домой, где ждешь меня ты. Теперь меня ждет только Говард, да и то он в последнее время нечасто ночует в казарме, потому что нашел себе местную девушку. Предупреждая вопросы: нет, для меня никаких местных девушек не существует. Из всех женщин на свете для меня существует только одна голубоглазая красавица, которой принадлежит мое сердце и мое будущее, и она-то уж точно не местная девушка, ведь сейчас до нее убийственно далеко.

Я безумно скучаю и жду, когда смогу снова тебя обнять.

Люблю тебя,

Джеймсон

Ритм, гремящий в наушниках, в точности совпадал с ритмом мягкого стука беговых кроссовок по дорожкам Центрального парка, где мне приходилось лавировать в толпе праздных туристов. В пятницу перед выходными накануне Дня труда весь парк превратился в площадку для массовых народных гуляний. День выдался влажным, воздух казался густым и липким, но здесь, на уровне моря, в нем хотя бы достаточно кислорода.

Всю неделю, проведенную в Колорадо, моя средняя скорость оставляла желать лучшего. Видимо, от перепадов высот. В Перу, где я собирал материалы для книги, я в основном перемещался на высоте около двух тысяч метров, за исключением редких альпинистских вылазок, но Поплар-Гроув располагается примерно на семьсот пятьдесят метров выше. Надо признать, что, несмотря на изрядную разреженность воздуха, в Скалистых горах дышится легче, чем в том же Нью-Йорке, и двигаться в такой атмосфере проще. Впрочем, во всех остальных отношениях Колорадо безоговорочно проигрывает Нью-Йорку. Спору нет, горы прекрасны, но городской горизонт Манхэттена ничуть не хуже, и, кроме того, ничто не сравнится с пульсом жизни в самом сердце мира. Здесь мой дом.

Проблема в том, что уже две с лишним недели, с самого возвращения в Нью-Йорк, мои мысли пребывали совсем в другом месте. Вернее, в двух местах попеременно: в Великобритании времен Второй мировой войны и в современном Поплар-Гроув, штат Колорадо, пусть и без нехватки кислорода. Рукопись обрывалась на решающем повороте сюжета, в той самой точке, откуда история могла либо обрушиться в бездну катастрофической боли, либо воспарить из глубин горечи и сомнений к запредельным высотам той самой всепобеждающей любви, которая превращает в романтика даже закоренелого циника.

Обычно в роли угрюмого закоренелого циника выступаю я сам, но тут появилась великолепная Джорджия и отобрала эту роль, а мне пришлось примерять явно нехарактерное для меня амплуа отчаянного романтика. И, черт возьми, эта история требовала отчаянной романтики. Письма Скарлетт и Джеймсона требовали отчаянной романтики. В страшное время, в разгар войны эти двое нашли настоящую любовь. Они не могли друг без друга и задыхались в разлуке, если она длилась дольше нескольких недель. Сомневаюсь, что я хоть раз в жизни был с женщиной дольше нескольких недель. Я очень ценю личное пространство.

Я пробежал десять километров, но ничуть не приблизился к пониманию совершенно бессмысленного, на мой взгляд, требования Джорджии. Как и к пониманию самой Джорджии. Обычно пробежки на свежем воздухе хорошо прочищают мозги, мысли прекрасно укладываются в голове, ключевые моменты сюжета встают на свои места, но сегодня — как и в любой другой день на протяжении этих последних двух с лишним недель — я просто замедлился до нормального шага и в полном разочаровании вырвал наушники из ушей.

— Уф, слава богу. Я думал, ты… собрался… идти на седьмую. А я… я бы не выдержал, — прохрипел запыхавшийся Адам у меня за спиной.

— Она не хочет счастливый финал, — прорычал я и выключил музыку в телефоне.

— Да, ты уже говорил, — ответил Адам, запустив руки в волосы. — На самом деле ты только об этом и твердишь, по сто раз на дню. С тех пор, как вернулся.

— И буду твердить до тех пор, пока оно не уложится у меня в голове.

Мы дошли до скамейки у развилки дорожки и остановились для быстрой растяжки, которой всегда завершали пробежку.

— Прекрасно. Жду с нетерпением, когда ты все закончишь. — Он наклонился, упершись руками в колени, и принялся жадно хватать ртом воздух.

— Я уже говорил: надо бегать со мной почаще, чем раз в неделю.

— А я уже говорил, что ты у меня не единственный писатель. Кстати, когда пришлешь мне часть Стантон? У нас очень жесткие сроки.

— Как только, так сразу. — Я чуть улыбнулся. — Не волнуйся, к дедлайну все будет.

— То есть заставишь ждать целых три месяца? Это бесчеловечно. Ты меня убиваешь. — Адам картинно схватился за сердце.

— Знаю, звучит по-ребячески, но мне хочется посмотреть, сможешь ли ты найти место, где заканчивается текст Скарлетт Стантон и начинается мой. — Я не испытывал такого волнения из-за книги уже года три, и за эти три года у меня вышло шесть книг. Но эта история… я ее чувствовал, а Джорджия связала мне руки. — Кстати, она не права.

— Джорджия?

— Она просто не понимает, в чем состоит фирменный стиль ее прабабушки. Скарлетт Стантон — это гарантированный счастливый финал. Ее читатели ждут непременного «долго и счастливо». Джорджия не писательница. Она этого не понимает, и она не права.

За последние двенадцать лет я четко усвоил простое правило: нельзя обманывать ожидания читателей.

— И ты так уверен в своей правоте, потому что… Ты непогрешим?

Его вопрос прозвучал с явным сарказмом.

— Когда речь идет о построении сюжета — да. Могу без ложной скромности заявить: я охренительно непогрешим. И не надо упоминать о моем непомерно раздутом эго. Я знаю, о чем говорю. Это не хвастовство, а уверенность. — Я улыбнулся и принялся делать растяжку.

— Не хочу подрывать твою уверенность, но будь ты действительно непогрешимым, тебе не понадобился бы редактор. Но я тебе нужен, а значит, ты не такой уж непогрешимый.

Я предпочел проигнорировать эту очевидную истину.

— Ты хотя бы читаешь мои книги, прежде чем предлагать правки. А она даже не хочет выслушать мою идею.

— А у нее есть идеи?

Я растерянно моргнул.

— Ты ее не спросил? — Адам поднял брови. — То есть я был бы рад внести собственные предложения, но раз уж ты мне не показал даже готовую часть…

— Зачем мне ее спрашивать? Я никогда не прошу обратной связи до завершения работы. — Чужое мнение сбивает настрой и мешает процессу, к тому же писательское чутье еще никогда меня не подводило. — Мне самому до сих пор с трудом верится, что я подписал договор, передав право на окончательное утверждение текста человеку, далекому от писательства.

И все же я сделал бы это снова, просто чтобы убедиться, что справлюсь с любой задачей.

— Для человека, у которого было без счета женщин, ты совершенно в них не разбираешься. — Адам покачал головой.

— Я хорошо разбираюсь в женщинах, уж поверь мне на слово. Да и кто бы говорил. У тебя самого было… сколько? Одна женщина за последние десять лет?

— Потому что я на ней женился, дубина. — Он сверкнул обручальным кольцом. — Я говорю не о том, чтобы переспать с половиной прекрасных дам Нью-Йорка. Молоко у меня в холодильнике хранится дольше, чем в среднем длятся твои отношения, и у него даже не успевает выйти срок годности. По-настоящему узнать и понять одну женщину гораздо сложнее, чем очаровать тысячу разных женщин за тысячу ночей. Но и пользы на выходе гораздо больше. — Адам посмотрел на часы. — Мне пора возвращаться в издательство.

Я невольно поморщился от его слов.

— Это неправда. Насчет отношений.

Хотя… да. Мои самые долгие отношения продолжались полгода, практически не нарушали личное пространство обоих участников и распались так же, как начались: при взаимной симпатии и понимании, что мы прекрасно обходимся друг без друга. Я не видел причин эмоционально связывать себя с женщиной, с которой не представлял себе будущего.

— Ладно, давай уточним. Ты совершенно не знаешь и не понимаешь Джорджию Стантон. — Адам ухмыльнулся и наклонился растянуть икроножные мышцы. — Знаешь, это даже забавно: наблюдать, как ты бьешься за благосклонность единственной женщины, которая не падает по умолчанию к твоим ногам.

— Женщины не падают к моим ногам. — Мне просто везет, что те женщины, которые интересуют меня, обычно интересуются мной. — Да и что там понимать? Классический случай, когда наследница авторских отчислений известной писательницы выходит замуж за режиссера из голливудской элиты, муж бросает ее ради молоденькой, свеженькой и к тому же беременной модельки, и она возвращается в родительский дом к своим миллионам и заключает еще одну сделку, которая принесет ей еще больше миллионов.

Джорджия — красивая женщина? Да, безусловно. Я бы даже сказал, она ослепительно хороша. Но у нее трудный характер, и мне показалось, что ей нравится трепать людям нервы просто ради забавы. Я уже начал всерьез опасаться, что общение с Джорджией Стантон будет гораздо сложнее, чем работа над книгой ее прабабушки.

— Вот это да! Ты настолько далек от истины, что это даже смешно. — Адам закончил растяжку, выпрямился и пристально посмотрел на меня. — Ты что-нибудь знаешь о ее бывшем муже?

— Конечно. Дамиан Элсворт, именитый кинорежиссер. Живет в Сохо, если я ничего не напутал. — Я остановился у фургончика с едой и купил нам по бутылке воды. — Мерзкий тип, скользкий и неприятный.

Я сам бываю излишне самоуверенным, даже заносчивым, но этот Элсворт — хрестоматийный напыщенный мудак.

— И какой у него самый известный фильм? — спросил Адам.

— Наверное, «Крылья осени», — предположил я, и тут до меня начало доходить.

Я застыл на месте, и Адам, ушедший вперед, обернулся ко мне.

— В том-то и дело. Пойдем. — Он махнул рукой, и я поспешил следом за ним.

— Скарлетт Стантон никогда не продавала права на экранизацию своих книг, — медленно произнес я. — А шесть лет назад все-таки продала.

— Вот именно. Она почти за бесценок продала права на экранизацию десяти книг совершенно новой, никому не известной продюсерской компании, принадлежащей…

— Дамиану Элсворту. Охренеть.

— И не встать. Теперь понимаешь?

Мы добрались до выхода из парка, выбросили пустые бутылки из-под воды в специальный контейнер для пластика и вышли на людную улицу.

Элсворт старше Джорджии лет на десять, если не больше, но ему удалось протиснуться в Голливуд только… Черт. Как раз примерно в то время, когда они с Джорджией поженились.

— Он использовал свой брак с Джорджией, чтобы подобраться к Скарлетт.

Вот же подлец.

— Похоже на то, — кивнул Адам. — Эти права на экранизацию десяти ее книг расстелили перед ним красную дорожку. Пять фильмов он уже снял, и еще пять осталось. Очень даже неплохо устроился человек. А когда стало ясно, что никакое лечение бесплодия не помогает, он быстренько нашел кого-то еще.

Я резко повернулся к нему. В животе неприятно заныло.

— У них с Джорджией не получалось завести детей, и он обрюхатил другую?

— Согласно еженедельнику «Все о знаменитостях». Не надо так на меня смотреть. Его читает Кармен, а мне скучно просто таращиться в стену, когда я отпариваю ноги в ванне. Те самые ноги, осмелюсь заметить, которые ты постоянно подвергаешь невыносимым нагрузкам.

Черт. Это был совершенно другой уровень подлости. Джорджия дала старт его карьере, а он не просто ей изменил, а публично унизил, практически растоптал.

— Теперь понятно, почему ей сейчас претят счастливые финалы.

— Но все еще хуже. Она была совладелицей продюсерской компании, однако при разводе отказалась от своей доли, — продолжил Адам, когда мы перешли через улицу. — Джорджия отдала все ему.

Я нахмурился. Это же чертова куча денег.

— Отдала все ему? Но ведь это он виноват.

И где справедливость?!

Адам пожал плечами.

— Они поженились в Колорадо. Там можно развестись без суда по взаимному согласию сторон. Она отказалась от своей доли по собственному желанию. Во всяком случае, так я читал.

— Вот кто так делает?

— Тот, кому хочется, чтобы все поскорее закончилось, — ответил Адам. Мы уже приближались к офисному центру, где располагалось издательство, но Адам остановился у входа в соседнее здание. — А поскольку все состояние Скарлетт Стантон, за исключением исчезающе малой части, перешло в литературный трастовый фонд, предназначенный для благотворительных проектов, те миллионы, о которых ты говорил, принадлежат вовсе не Джорджии. Я знаю, ты любишь «живые» исследования, но тебе стоит чаще пользоваться «Гуглом».

— Твою ж мать! — У меня все перевернулось внутри.

Все мои предположения оказались ошибочными. Все до единого.

Адам похлопал меня по спине и спросил ухмыльнувшись:

— Ну что, чувствуешь себя законченным идиотом?

— Может быть, — признался я.

— Погоди, это еще не все. Книга, которую ты завершаешь, не входит в список произведений, переданных в трастовый фонд…

Мой взгляд метнулся к нему.

— Но Джорджия все равно попросила бухгалтерию перевести весь аванс на счет ее матери, — закончил он, чем окончательно меня добил.

— Вот теперь я себя чувствую идиотом. — Я провел руками по лицу. Она ничего не получит от этой сделки.

— Прекрасно. И давай уж последнее. Иди за мной.

Я послушно вошел вслед за ним в офисный центр. Вестибюль был высоким, как минимум в два этажа, по бокам располагались эскалаторы, в дальнем от входа конце виднелся лифтовый холл, а в центре стояла большая стеклянная скульптура, вытянутая по вертикали.

Снизу она была окрашена насыщенным синим цветом: морские волны как бы выплескивались вовне с бурлящей пеной на гребнях, словно они разбивались о невидимый берег. Поднимаясь все выше и выше, густая синь плавно переходила в цвет морской волны, а пенистая структура поверхности становилась все более гладкой. Еще выше цвет морской волны так же плавно сменялся зеленым, причем множеством разных оттенков, и стеклянный ствол, вырастающий из морских волн, расходился на десятки взвихренных ветвей — постепенно сужаясь, эти ветви тянулись ввысь, на высоту примерно в два моих роста.

— Как тебе? — спросил Адам с хитрой улыбкой.

— Впечатляет. Освещение тоже отличное. Подчеркивает переходы цветов и мастерство художника. — Я искоса взглянул на него, понимая, что он устроил мне эту маленькую экскурсию не просто так.

— Посмотри на табличку, — сказал он, по-прежнему улыбаясь.

Я прочел надпись на табличке на постаменте, и у меня буквально отпала челюсть.

— Джорджия Стан… Что за черт?

Это работа Джорджии?! Я посмотрел на стеклянное дерево свежим взглядом. Сказать, что я был потрясен, — это вообще ничего не сказать.

— Если она не писатель, это не значит, что она не творческий человек. Ну что, ты сражен наповал и повержен в прах? Хоть немного? — Адам встал рядом со мной.

— Немного, да, — медленно произнес я. — Или много.

Я опять посмотрел на табличку, отметив дату. Шесть лет назад. Совпадение или закономерность?

— Хорошо. Я свое дело сделал.

Джорджия не просто окончила художественный университет. Она стала настоящим художником.

— Она не хочет со мной разговаривать, Адам. Я ей звонил дважды, и она оба раза бросала трубку. Мне нужно построить основу сюжета, чтобы знать, на что ориентироваться, но, как только я заговариваю о финале, все заходит в тупик. Джорджия не желает сотрудничать. Она меня совершенно не слушает. Ей надо, чтобы все было так, как хочет она.

— Кого-то мне это напоминает. А ты сам ее слушаешь? — спросил Адам. — На сей раз книга не только твоя, это и ее книга тоже, и для человека, который так ратует за изучение первоисточников, ты с поразительным упорством не замечаешь прекрасный первоисточник прямо у тебя перед носом. Джорджия — лучший эксперт по всем вопросам, связанным со Скарлетт Стантон.

— Да, наверное.

— Да ладно, Ной. Ты никогда не бежал от трудностей. Черт, да ты сам ищешь трудности на свою голову. Позвони Джорджии, задействуй свое легендарное обаяние, чтобы тебя сразу не выставили за порог, образно выражаясь. А потом просто слушай, дружище. А сейчас мне действительно надо бежать. У меня скоро встреча, и нужно успеть принять душ. — Он направился к выходу.

— Я уже пробовал задействовать обаяние! — крикнул я ему вслед.

Пробовал и ничего не добился, что раздражало с профессиональной точки зрения и приводило в смятение с точки зрения личной… особенно если учесть, что даже теперь, на расстоянии больше тысячи километров, меня по-прежнему тянуло к ней.

Адам обернулся ко мне на ходу.

— Нет, не пробовал. Если звонил всего дважды.

— Как ты вообще узнал о скульптуре? — Мой голос разнесся по всему фойе.

— «Гугл» в помощь! — Он отсалютовал двумя руками и вышел на улицу, оставив меня с убедительным доказательством, что в тот день в кабинете Скарлетт я был отнюдь не единственным творческим гением.

И я приступил к новым исследованиям: не о Битве за Британию, а о Джорджии Стантон.

Сначала я долго разглядывал свой телефон, который безобидно лежал на столе, потом — страницу блокнота, где записал номер. Крайний срок сдачи рукописи стал еще на неделю ближе, и, хотя я наметил основные сюжетные линии, с моей точки зрения, правильные для героев, к работе я так и не приступил. Не было смысла садиться писать, если Джорджия потребует все изменить.

Задействуй свое легендарное обаяние…

Я набрал номер, встал у высокого окна в кабинете и принялся слушать длинные гудки, глядя на Манхэттен с высоты своего этажа. А вдруг она не ответит на мой звонок? Впервые в жизни меня беспокоило, возьмет ли женщина трубку, когда я ей звоню. Не потому, что я всегда был уверен, что трубку возьмут непременно, а потому, что меня никогда это не волновало.

Спрашивай о ее прабабушке. Спрашивай о ней самой. Перестань видеть в Джорджии врага, относись к ней как к партнеру, с которым вы делаете одно дело. Попробуй представить, что она просто подруга по универу, а не кто-то с работы или женщина, которая тебе интересна. Это были советы Эдриен, за которыми последовало язвительное замечание, что у меня никогда в жизни не было партнера, я никогда не работал в команде и не умею работать в команде, потому что помешан на контроле и со мной в принципе невозможно сработаться.

Меня бесило, когда сестрица была права.

— Ной, чем я обязана такой чести? — Джорджия все-таки взяла трубку.

— Я видел твою скульптуру. — Сразу зайдем с козырей.

— Какую скульптуру?

— Дерево, вырастающее из моря. Я его видел. Оно потрясающее. — Я еще крепче сжал в руке телефон. Если верить интернету, это была последняя ее работа.

— А… — Джорджия секунду помедлила. — Спасибо.

— Не знал, что ты скульптор.

— Ну… да. Была скульптором. Давным-давно. Ключевое слово «была». — Она натянуто рассмеялась. — Теперь я целыми днями сижу в бабушкином кабинете и разбираю бумаги.

Тема закрыта. Все ясно. Я не стал наседать — пока рано.

— О, бумажная работа. Мое любимое занятие по вечерам, — пошутил я.

— Ну, здесь тебе был бы рай, потому что тут столько бумажной работы… Ты. Даже. Не представляешь. Как много, — простонала она.

— Мне так нравится, как ты стонешь. — Проклятье. Я поморщился и уже мысленно прикинул, какой штраф мне назначат по иску о сексуальных домогательствах. Да что со мной происходит?! — Черт. Извини. Не знаю, что на меня нашло. — Вот тебе и подруга по универу.

— Все нормально. — Джорджия рассмеялась, на этот раз искренне, от души, а мне в грудь словно врезался поезд на полном ходу. Ее смех был прекрасен, и впервые за несколько дней я улыбнулся. — Теперь я знаю, что тебя заводит, — поддразнила она, и я услышал на заднем плане характерный скрип, который сразу узнал. Джорджия откинулась на спинку кресла. — Нет, правда. Все нормально, — повторила она, отсмеявшись. — Ладно, к делу. Тебе что-то нужно? Потому что, если ты сейчас скажешь сакраментальную фразу «счастливый финал», я лучше сразу с тобой попрощаюсь и вернусь к своим бумагам.

Я поморщился, снял очки и принялся вертеть их за дужку.

— Ну… эту тему можно обсудить позже. Я просто пытаюсь добавить личные детали и хотел узнать, какой был любимый цветок у твоей прабабушки? — сказал я и зажмурился. Из всех тупиц на свете ты самый тупой, Морелли.

— Она любила розы. — Ее голос смягчился. — У нее целый сад английских чайных роз. То есть был сад. Я никак не привыкну, что прабабушки больше нет.

— Да, тут нужно время. — Я положил очки на стол. — Когда умер отец, я целый год привыкал к его уходу. И, если по правде, до сих пор иногда говорю о нем так, будто он еще жив. Кроме того, сад остался, просто теперь он твой.

Я посмотрел на фотографию в рамке: мы с папой стоим рядом с «ягуаром» 1965 года выпуска, который мы восстанавливали целый год. Это всегда будет папина машина, пусть даже теперь она записана на мое имя.

— Да, сад остался. Не знала, что твой отец умер. Искренне соболезную.

— Спасибо. — Я кашлянул и снова уставился на городской горизонт за окном. — Это случилось несколько лет назад, и я сделал все возможное, чтобы его смерть не стала достоянием прессы. Все постоянно копаются в моей биографии, ищут причину, по которой все мои книги… — Не говори этого. — Заканчиваются плохо.

— А есть причина? — тихо спросила Джорджия.

За последний десяток лет этот вопрос мне задавали как минимум сотню раз, и обычно я отвечал, что, по моему скромному мнению, книги должны отражать реальную жизнь, но сейчас мне совсем не хотелось выделываться.

— Никакой великой трагедии, если ты спрашиваешь об этом. — Я натянуто улыбнулся, хотя она не могла меня видеть. — Обычная семья среднего класса. Папа был автомехаником. Мама — учительница. Кстати, до сих пор работает в школе. Вполне счастливое детство с барбекю всей семьей, походами на бейсбольные матчи и до чертиков надоедливой младшей сестрой, которую я очень люблю. Разочарована?

Большинство людей были бы разочарованы. Все почему-то считали, что мне было положено осиротеть в раннем детстве или пережить катастрофу не меньших масштабов.

— Вовсе нет. На самом деле прекрасное детство. — Ее голос чуть дрогнул.

— Когда я начинаю работу над каждой книгой, первое, что я вижу в персонажах, — это их недостатки и слабости. Потом я вижу, как эти слабости и недостатки приведут персонажей к духовному перерождению… или к гибели. Ничего не могу с этим поделать, все получается само собой. История разыгрывается у меня в голове и выливается на страницы. — Я отошел от окна и прислонился к краю стола. — Трагичная, сокрушительная, горькая, рвущая сердце… уж какая есть.

— Гм… — Я почти видел, как она задумчиво хмурит лоб, чуть склонив голову набок, и кивает, словно соглашаясь с моими словами. — Прабабушка говорила, что воспринимает своих персонажей как настоящих, живых людей с непростым прошлым, часто в состоянии конфронтации с самими собой. Она видела в их недостатках нечто такое, что надо преодолеть, чтобы обрести настоящее счастье.

Я кивнул, хотя, опять же, Джорджия не могла меня видеть.

— Верно. Обычно она использовала недостатки и слабости своих героев, чтобы научить их терпению, укротить их гордыню, привести к пониманию, что любовь побеждает все. И в ее книгах любовь действительно побеждает, причем всегда самым неожиданным образом. Боже, в этом она была лучшей.

Мне еще предстоит овладеть этим навыком: описать жизнеспособное всепобеждающее смирение. Самоотверженность на грани величия. В моих книгах я всегда подходил к этому рубежу, но известная стерва, которую мы называем судьбой, неизменно спешила вмешаться и отнимала у героев все шансы.

— Да, она была лучшей. Она любила… любовь.

— И все это должно сохраниться в последней книге, — выпалил я и поморщился. Один удар сердца. Второй. Третий. — Джорджия? Ты меня слушаешь?

Она могла бросить трубку в любую секунду.

— Да, — отозвалась она. В ее голосе не было злости, но не было и намека на вероятную уступку. — Это история о любви. Но это не любовный роман. Именно поэтому я отдала книгу тебе, Ной. Ты не пишешь романтику.

Я моргнул, наконец-то осознав, что между нами лежит почти непреодолимая пропасть.

— Но я же сказал, что эту книгу я напишу как романтику.

— Нет, ты сказал, что в жанре романтики тебе никогда не сравниться с моей прабабушкой, — возразила она. — Ты обещал, что все сделаешь правильно. Я знаю, что здесь должен быть сокрушительный финал, и я согласилась отдать тебе книгу именно потому, что ты сможешь закончить историю как надо. Я подумала, что ты сумеешь передать ее чувства и переживания после войны максимально приближенно к правде.

— Черт, черт, черт.

Это был даже не Эверест, а луна, и вся ситуация произошла только из-за того, что мы изначально поняли друг друга неправильно. Наши цели не то что не совпадали, но были прямо противоположны.

— Ной, если бы я хотела романтики в этой книге, я попросила бы Кристофера найти писателя именно в жанре романтики.

— Почему ты не сказала мне сразу? — спросил я, стиснув зубы.

— Я сказала! — возмутилась Джорджия. — В прихожей, когда ты уходил, я сказала, что ты не напишешь в этой книге счастливый финал. Но ты не слушал. Только высокомерно тряхнул головой, выдал что-то вроде «увидишь» и гордо вышел за дверь.

— Потому что я решил, что ты усомнилась в моих писательских способностях.

— Нет, я имела в виду, что не надо счастливого финала!

— Теперь-то я понял. — Я ущипнул себя за переносицу, пытаясь придумать выход из очевидно безвыходного положения. — Ты действительно хочешь, чтобы история твоей прабабушки была грустной и траурной?

— Она не была траурной. Но это не романтическая история.

— А должна быть романтической. Мы можем дать ей такой финал, который она заслужила и выстрадала.

— Какой финал, Ной? Ты хочешь закончить реальную историю ее жизни каким-то счастливым вымыслом, где они бегут навстречу друг другу по цветущему лугу, раскинув руки для объятий?

— Не совсем. — Вот он. Мой шанс. — Представь, что она идет по пустынной грунтовой дороге сквозь сосновую рощу, вспоминает их первую встречу, и как только он видит ее… — Вся сцена уже сложилась у меня в голове.

— Ты прямо король клише.

— Клише? — Я чуть не подавился этими словами. Как по мне, лучше прослыть мудаком, чем королем клише. — Я представляю, что делаю. Просто дай мне карт-бланш.

— Знаешь, почему я все время бросаю трубку, когда ты звонишь?

— Просвети меня.

— Потому что ты меня совершенно не слушаешь, все, что я говорю, тебе неинтересно, а так мы оба не тратим впустую свое драгоценное время.

Раздался тихий щелчок, и разговор оборвался.

— Черт. — Я аккуратно положил телефон на стол, чтобы не швырнуть его в стену.

Все, что говорит Джорджия, мне интересно. Просто меня задевает, что она так упорно отказывается со мной разговаривать, что, опять же, никогда прежде не вызывало сложностей и стало проблемой только с этой конкретной женщиной.

Писать книги гораздо проще, чем общаться с людьми. Может быть, кто-то и не дочитывал мои романы — так сказать, бросал трубку, не желая разговаривать со мной в литературном смысле, — но я об этом не знал и был волен думать, что мне все-таки удалось донести до читателя свою авторскую позицию. Даже если кто-то захлопывал мою книгу на середине и морщился от отвращения, это происходило не у меня на глазах.

Я провел руками по лицу и резко выдохнул, выпуская скопившееся раздражение. Впервые в жизни я встретил человека, еще больше помешанного на контроле, чем я сам.

— Дашь совет, Джеймсон? — спросил я вслух, листая распечатанные страницы рукописи и писем. — Да, у вас получалось поддерживать связь даже в зоне боевых действий, но тебе-то уж точно не приходилось пробивать стены Скарлетт по телефону.

Я дал себе время погрузиться в историю, осмыслить, что именно требует от меня Джорджия, но представить, что Скарлетт смирилась с потерей и стала жить дальше, отпустив прошлое… обречь ее на условную полужизнь в вымышленном пространстве художественного произведения… это слишком жестоко даже для меня.

Три месяца. У меня всего три месяца, чтобы не только убедить Джорджию, что история Скарлетт и Джеймсона должна завершиться счастливым воссоединением, но и написать эту чертову историю, сохранив стиль и голос другого автора. Я взглянул на календарь, понял, что остается уже меньше трех месяцев, и выругался. Громко и вслух.

Нужно срочно менять тактику, иначе существует реальная вероятность, что я впервые за всю писательскую карьеру не смогу уложиться в дедлайн.

Джорджия

Джеймсон, мой родной,

Вот мы снова пишем друг другу письма. Я бы все отдала, чтобы дотянуться до тебя через бумагу, преодолеть долгие километры, что пролегли между нами, обнять тебя и почувствовать биение твоего сердца. Сколько еще раз нас должна разлучить эта проклятая война, прежде чем нам будет позволено просто быть рядом друг с другом?! Знаю, нам повезло прослужить вместе гораздо дольше, чем многим другим, но я очень жадная, когда речь идет о тебе, и мне ничто не заменит твоих объятий. Но не волнуйся, здесь меня обнимает только младший мистер Стантон, и только он не дает мне сойти с ума в разлуке с тобой…

Я сердито уставилась на телефон — наверное, уже в стотысячный раз за последнюю неделю. Как только мне начинало казаться, будто Ной наконец понял простую истину, что я не отступлюсь от своего решения, он снова звонил и предлагал очередное слащавое завершение бабушкиной истории, и каждое следующее было хуже предыдущего.

Вот как сейчас.

— Прости… я правильно поняла? Ты предлагаешь, чтобы он выскочил из рождественского подарка?!

Я отодвинула телефон от уха и взглянула на экран, чтобы убедиться, что на том конце линии действительно Ной. Да, это был его номер, и в трубке звучал его голос — низкий, бархатный и, надо признаться, весьма сексуальный, — вот только он говорил полную дичь.

— Ну да. Только представь…

— Ты сошел с ума и пытаешься свести с ума и меня тоже… — Вот оно. Я его раскусила. — Это ведь не настоящие варианты, да? Не настоящие концовки?

— Не понимаю, о чем ты. Это радостное торжество любви и надежды.

Он был хорош. Даже изобразил в голосе обиду.

— Ты пытаешься взять меня измором, да? Предлагаешь откровенно плохие, банальные концовки, чтобы я от тебя утомилась и не отвергла твою настоящую идею. Просто чтобы отвязаться.

Я налила себе чаю и пошла в бабушкин кабинет — мой кабинет.

— Вообще-то, у меня есть и трагическая идея. Все как мы любим. — В трубке раздался звук, похожий на мягкий удар, как будто Ной упал на диван… или на кровать.

Не то чтобы я думала о его кровати. Совершенно не думала.

— Ладно. Рассказывай.

Я поставила чашку с чаем на картонную подставку и включила ноутбук. Во время развода я не занималась другими делами, в том числе бабушкиным наследством, и за полгода работы скопилось немало. Впрочем, я уже почти все разгребла.

— Они на пассажирском корабле, на полпути через Атлантику. Кажется, все уже позади, они выбрались, и тут — БАХ! Их атакует немецкая подводная лодка.

Я даже рот приоткрыла.

— Э-э-э… да. Мрачновато.

Но он хотя бы задумался над моей точкой зрения, верно?

— Погоди, слушай дальше. Корабль тонет, они пробиваются к спасательной шлюпке, но там всего одно место. Скарлетт не знает, что делать: сесть в шлюпку с Уильямом или остаться с Джеймсоном и попробовать вместе занять места в другой шлюпке, которую уже осаждает паникующая толпа.

Я нахмурила брови. Подождите минутку.

— Можно добавить немного действия, чтобы держать читателя в напряжении, но в конце концов они оба окажутся в воде. Джеймсон поможет Скарлетт забраться на обломок деревянной панели…

— О боже, ты предлагаешь повторить финальную сцену «Титаника»?! — От возмущения мой голос сорвался на писк, и я невольно поморщилась.

— Ну ты же хотела печальную концовку.

— Невероятно. С тобой всегда так трудно работать?

— Я не знаю. Я работаю только с Адамом, а он даже не может начать редактировать этот роман, пока я его не закончу. — Ной заговорил жестче и строже: — Ты готова обсудить реальные варианты?

— Например, какие? Джеймсон прилетает на истребителе и приземляется прямо на улице перед их домом? Или нет, погоди… Я знаю. В безумной спешке он мчится в порт, чтобы не дать ей сесть на корабль. Типа классической сцены в аэропорту из романтической комедии, только в обстановке сороковых? — Я вбила пароль на ноутбуке. — Вот такого не надо.

— Вообще-то, я думал о милом щеночке с маленьким ключиком на ошейнике… — Его голос буквально сочился сарказмом.

— До свидания. — Я бросила трубку.

Мама с улыбкой заглянула в приоткрытую дверь.

— Все хорошо?

— Да. Просто беседую… — Телефон зазвонил снова. — С Ноем, — раздраженно закончила я, когда на экране высветилась его имя. — Что? — рявкнула я в трубку.

— Ты хоть понимаешь, что ведешь себя просто по-детски, когда постоянно бросаешь трубку в разговорах с человеком, с которым сама же согласилась сотрудничать? — спросил он таким ровным, невозмутимым тоном, что я разозлилась еще сильнее.

— Удовольствие, которое я получаю, бросая трубку, с лихвой окупает любые страдания от собственной прискорбной незрелости. — Или мне просто нравилось, что я могу бросить трубку. Впервые за шесть лет у меня появилась возможность делать что хочется и не идти ни у кого на поводу.

— На этой радостной ноте спрошу: как тебе финальная сцена в прекрасном цветущем саду, где они устроили пикник…

— Ной, — предупредила я.

— Но Джеймсона ужалила пчела… нет, десяток пчел… а у него аллергия…

— Это не «Моя девочка»^[4]!

Мамины брови взлетели вверх, чуть не пробив потолок.

— Ты права. Давай лучше обсудим, как выйти на счастливый финал, за который читатели будут болеть всей душой.

— До свидания, Ной. — Я бросила трубку.

— Джорджия! — ахнула мама.

— Что? — Я пожала плечами. — Я вежливо попрощалась. Не волнуйся. Он перезвонит завтра, и мы начнем все сначала. — Мы ходили по кругу уже несколько недель.

— С книгой все хорошо? — спросила мама, усаживаясь в то же кресло, где в прошлый раз сидел Ной.

Между нами все еще сохранялась некоторая неловкость — и, наверное, это не изменится, — но я была рада, что сейчас мама со мной. Она сказала, что останется до Рождества, и ее обещание немного ослабило напряжение и даже дало мне надежду, что мы сумеем найти общий язык. Ведь теперь, когда прабабушки больше нет с нами, друг у друга есть только мы.

Я потерла пальцем переносицу.

— Мы все еще спорим из-за финала.

— Из-за этого все и затягивается?

Я открыла глаза и увидела, что она смотрит на фотографию прабабушки и дедушки Уильяма. На этом снимке он был совсем молодым, чуть за двадцать. Я не знала дедушку Уильяма. Он умер, когда маме было шестнадцать.

Я родилась меньше чем через год после его гибели.

— Ну… это, конечно, задерживает Ноя, потому что он не хочет приступать к работе, пока мы не договоримся о финале. — Никогда в жизни я так не радовалась особым условиям в издательском договоре. — Дай ему волю, все будет в сердечках и радугах.

Мама наморщила лоб и перевела взгляд на меня.

— Как и во всех остальных ее книгах.

— Ну да. — Я быстро взглянула на часы. До назначенного созвона с юристами оставалось двадцать минут.

— И ты думаешь, что это плохо?

Я пододвинула ближе к себе папку толщиной в пять сантиметров, которую моя юридическая команда передала с курьером на прошлой неделе.

— В принципе нет, но для этой конкретной истории — да.

— Но он же… — начала было мама, но осеклась и поджала губы.

— Давай, договаривай. — Я открыла папку.

— Он профессиональный писатель, Джи-Джи. А ты… нет. Наверное, ему лучше знать.

Я на секунду застыла, услышав это дурацкое прозвище.

— В том, что касается его собственных книг, — безусловно. Но не в том случае, когда речь идет о прабабушке. — Я продолжила листать документы в папке.

— Просто мне кажется, что это даже смешно: задерживать исполнение договора из-за творческих разногласий. — Она положила ногу на ногу и озабоченно сморщила лоб. — Не лучше ли побыстрее все решить и спокойно заняться своими делами? Тебе ведь есть чем заняться?

— Мам, договор вступил в силу почти месяц назад.

Это было во всех новостях. Такое событие не утаишь. Хелен принимала по десятку звонков в день по поводу сублицензируемых прав. Никогда в жизни я не была так рада отъезду из Нью-Йорка. По крайней мере, здесь я могу не читать электронные письма и не отвечать на многочисленные звонки от людей, которым хочется получить доступ к рукописи.

Ни на одной вечеринке в Нью-Йорке я не могла отойти в туалет без того, чтобы ко мне не подкатил кто-нибудь из представителей издательской индустрии с вопросами о прабабушкином литературном наследии. Впрочем, я всегда посещала подобные мероприятия с Дамианом, так что, возможно, я просто ходила не на те вечеринки.

— Значит, твои… споры с Ноем Гаррисоном не задерживают исполнение договора? — уточнила мама, подавшись вперед.

— Нет. Договор уже действует.

— Тогда почему аванс до сих пор не пришел?

Я резко подняла взгляд.

— Что?

Она заерзала в кресле, встревоженно хмурясь.

— Я думала, издательство выплачивает аванс сразу по подписании договора.

— Да, но бухгалтерии нужно оформить платеж, рассчитать сумму выплаты. Это не делается за один день.

У меня неприятно свело живот, но я решила не заострять на этом внимания. Мама старается изо всех сил, надо дать ей шанс. Не стоит делать поспешных выводов и заранее ожидать самого худшего, мы и так еле-еле наладили отношения.

— Что значит «рассчитать сумму»? Разве она не указана в договоре?

У меня в голове зазвучали тревожные звоночки, но в мамином взгляде не было ничего, кроме искреннего любопытства. Возможно, ей действительно интересно понять, как все устроено в работе издательства с автором или владельцем авторских прав.

— Аванс поделен на три части. Первая выплата — по подписании договора, вторая — когда издательство получит готовую рукопись, и третья — когда книга уйдет в печать.

— На три части. — Мама свела вместе брови. — Интересно. И так всегда?

— Зависит от договора. — Я пожала плечами. — Первая часть должна поступить на твой счет со дня на день, так что следи. Если до конца недели ничего не будет, дай мне знать, и я попрошу Хелен уточнить в бухгалтерии.

— Я буду следить, — сказала мама, поднимаясь на ноги. — Как я понимаю, тебе надо работать, так что не стану мешать. Пойду посмотрю, что Лидия приготовила нам на ужин.

Я беспокойно заерзала.

— Мам?

— Да? — Она застыла в дверях и обернулась ко мне.

— Я рада, что ты приехала. — Я сглотнула, надеясь убрать комок в горле.

— Ну так да, Джи… — Она осеклась и поморщилась. — Джорджия. Знаешь, после первого развода меня спасла только семья. — Ее улыбка чуть дрогнула. — Тот брак отнял у меня кое-что очень ценное, но бабушка Скарлетт помогла мне оправиться после удара и напомнила, кто я есть. Стантон. С тех пор я уже не отказывалась от девичьей фамилии, а фамилию мужа ставила через дефис. — Мама с такой силой сжала дверную ручку, что у нее побелели костяшки. — Никогда больше не меняй фамилию, Джорджия. Мы, Стантоны, — сила.

У меня зазвонил телефон. На экране высветилось: «Юристы».

— А что отнял у тебя первый брак?

Скажи, что меня. Скажи, что тебе не хватало меня.

— Я тогда была очень наивной, но мне было всего двадцать лет. Он отнял у меня надежду. — Мама указала глазами на мой телефон. — Тебе звонят.

Она взмахнула рукой и исчезла за дверью.

Ну да.

Я приняла звонок и поднесла телефон к уху.

— Джорджия Стантон слушает.

Два дня спустя мы с Хейзел вышли из бара «Тополь», куда заглянули в обед. Я почти ничего и не съела. В последнее время еда совершенно утратила вкус. Просто топливо для поддержания сил и не более того.

— И сколько раз он звонил? — спросила Хейзел, когда мы зашагали по пустынной Мейн-стрит.

В начале осени, когда завершается летний туристический сезон, а дети возвращаются в школу, в Поплар-Гроув воцаряется благословенная тишина. Этот период покоя длится считаные недели, а потом открывается зимний лыжный сезон, и в следующий раз тишина в городке наступает примерно за месяц до начала летних каникул.

— Я не считаю.

Ной звонит. Мы с ним спорим. Я бросаю трубку. Все как всегда.

— Ты почти не притронулась к обеду, — заметила Хейзел, глядя на меня поверх солнцезащитных очков.

— Нет аппетита.

— Гм… — Она прищурилась и заправила за ухо прядку волос. — Я вот думаю… Не зайти ли в «Марго» на педикюр, раз уж ты помогла мне в рекордные сроки разложить все тетради в учебном центре, а мама Оуэна забрала детей на весь день. Что скажешь?

— Конечно, иди. Тебе надо немного себя побаловать, ты заслужила.

Я чуть отступила вправо, давая дорогу миссис Тейлор и ее мужу. Когда они прошли мимо, я им улыбнулась. Мне так этого не хватало: просто видеть знакомые лица на улицах. В Нью-Йорке всегда было людно и шумно, и нескончаемый поток пешеходов, состоящий сплошь из чужаков, непрестанно и целеустремленно струился по улицам города.

— Ты тоже.

— Э-э-э…

Мы прошли мимо моей любимой пекарни, откуда божественно пахло свежими булочками с корицей — их всегда пекли по четвергам. Моя машина стояла в квартале отсюда.

— Джорджия… — Хейзел вздохнула и взяла меня под руку, когда мы остановились у витрины книжного магазина. — Ты сегодня какая-то странная, даже больше обычного. Что-то случилось?

От Хейзел вообще ничего не скроешь.

— Ничего не случилось. Просто я такой человек: мне надо чем-нибудь заниматься, и до сих пор так и происходило. Переезд, генеральная уборка, все, что связано с книгой, документы по бабушкиному наследству — я была полностью сосредоточена на текущих делах, но теперь… — Я вздохнула и окинула взглядом главную улицу любимого городка. — Здесь все такое же, как было раньше. Выглядит точно так же, пахнет точно так же…

— Это хорошо? — Хейзел сдвинула солнцезащитные очки на лоб.

— Это прекрасно. Просто я уже не та, и мне нужно понять, где мое место. Не знаю, как объяснить… как-то мне неспокойно, как будто внутри все зудит.

Подруга улыбнулась озорной улыбкой.

— Знаешь, что может помочь?

— Не дай бог, ты сейчас скажешь, что педикюр…

— Тебе надо затащить в постель Ноя Гаррисона.

Я фыркнула:

— Уже бегу.

У меня подскочила температура при одной только мысли о… Прекрати.

— Я серьезно! Слетай в Нью-Йорк на выходные, обговори с ним подробности книги и займись жарким сексом. — Хейзел улыбнулась Пегги Ричардсон, которая как раз проходила мимо и, судя по ее отвисшей челюсти, слышала наш разговор. — По сути, это многозадачность. Все, как ты любишь. Привет, Пегги! Рада тебя видеть! — Хейзел даже помахала рукой.

Пегги поправила ремешок сумочки и пошла дальше своей дорогой.

— Ты совершенно невыносимая. — Я закатила глаза.

— Да ладно. Если не хочешь сделать это для себя, сделай для меня. Ты видела его фотографию на пляже, которую я отправила тебе вчера? У него такой пресс! Как стиральная доска. — Она снова взяла меня под руку, и мы продолжили нашу неспешную прогулку.

— Я видела все три десятка фотографий, которые ты мне отправила.

Пресс у Ноя и вправду убийственный, а кожа на мускулистых плечах, на спине и груди покрыта очень красивыми татуировками. В одной из статей, которые мне переслала Хейзел, было написано, что он набивает по татуировке в честь каждой своей книги, вышедшей из печати.

— И ты все равно не хочешь с ним переспать?! Точно-точно не хочешь? Тогда я его добавляю в свой список секс-символов. Даже вычеркну ради него Скотта Иствуда.

— Я не говорила, что не хочу… — Я поморщилась и на секунду закрыла глаза. — Слушай, даже если бы Ной захотел, я не из тех, кому нужны ничего не значащие отношения, и уж точно не собираюсь заводить целительную интрижку с мужчиной, который завершает бабушкину книгу. И точка.

У Хейзел загорелись глаза.

— Но ты его хочешь. И он наверняка хочет тебя. Еще бы он не хотел! Ты такая горячая штучка. К тому же свободная и разведенная. И ты сама говорила, что Дамиан не устраивал тебя в постели.

— Хейзел! — прошипела я и оглянулась через плечо. Слава богу, поблизости никого не было.

— Но это же правда. Я забочусь о твоем личном счастье. Знаю, ты неравнодушна к суровым творческим натурам. А от него прямо исходят флюиды хрестоматийного плохого парня. Много ты знаешь писателей с такими флюидами?

— В мире полно писателей с такими флюидами.

— Например?

Я моргнула.

— Э-э-э… Хемингуэй?

Не лучший выбор.

— Он уже умер. И Фицджеральд тоже. Кстати, жаль. — Хейзел закатила глаза.

— Я пойду с тобой на педикюр, если пообещаешь никогда больше не поднимать эту тему.

— Хорошо. — Она усмехнулась. — Но я все равно считаю, что тебе надо с ним переспать.

В ответ я лишь покачала головой. Мой взгляд скользнул по витрине бывшего магазина мистера Наварро, и я разглядела внутри Дэна Аллена.

— Дэн все еще работает агентом по недвижимости?

Наверняка это здание в его ведении.

— Да. В прошлом году он помог нам найти новый дом. — Хейзел помахала Дэну, который заметил, что мы на него смотрим.

— Может, зайдем на минутку?

Я посмотрела на высокие эркерные окна по обе стороны от двери и представила, как солнечный свет будет падать сквозь них после полудня и до самого вечера.

— Без проблем.

Я открыла тяжелую стеклянную дверь и вошла в магазин. Здесь больше не было ни гигантских аквариумов, ни тюков с подстилкой для хомяков. Даже стеллажи исчезли. В помещении было пусто, если не считать Дэна, который встретил нас обаятельной улыбкой, совершенно не изменившейся со времен старшей школы.

— Джорджия, сколько лет, сколько зим! Софи говорила, что ты вернулась.

Он шагнул вперед и крепко пожал мне руку, а потом пожал руку Хейзел.

— Привет, Дэн. — Я обвела взглядом его долговязую фигуру и уставилась вглубь торгового зала. — Извини, что врываюсь. Просто хотела узнать, что теперь будет с этим магазином.

— Ищешь коммерческую недвижимость? — спросил он.

— Мне просто… любопытно.

Ищу ли я коммерческую недвижимость? Насколько это вообще практично?

— Ей любопытно, — улыбнулась Хейзел.

Дэн тут же переключился в режим риелтора и принялся расписывать достоинства магазина. Он провел нас вглубь помещения, мимо единственного предмета обстановки, что сохранился из прошлых времен: застекленного прилавка, где я когда-то заплатила за свою первую аквариумную рыбку.

— И почему он до сих пор не продан? — спросила я, когда Дэн открыл заднюю дверь. Видимо, в кладовую. — Мистера Наварро не стало… когда? Год назад?

— Магазин выставлен на продажу около полугода назад, но здешний склад… Я сейчас вам покажу. — Он включил свет, и мы прошли следом за ним в просторное недостроенное помещение.

— Ого!

Две пары огромных гаражных ворот, бетонный пол и бетонные стены. Высокий потолок с несколькими рядами флуоресцентных ламп.

— Помещение под склад в разы больше торговой площади, но мистеру Наварро это как раз подходило. Он увлекался ремонтом старых классических автомобилей, а миссис Наварро ворчала, что они заполонили весь двор.

Вот оно. Идеальное место для печи. Хотя, наверное, только для малой печи. И конечно, для нагревательной. В нишу прекрасно поместится термошкаф для отжига. Я внимательно изучила потолок. Довольно высокий, но все равно надо будет пробить несколько дополнительных вентиляционных отверстий.

— Узнаю этот взгляд, — сказала Хейзел у меня за спиной.

— Нет никаких взглядов, — ответила я, уже присматривая лучшее место для блока и верстака.

— Сколько за него просят? — спросила Хейзел.

Дэн назвал цену, и у меня глаза полезли на лоб. Если добавить расходы на переустройство, оборудование и материалы, получалась и вовсе кругленькая сумма. Почти все мои сбережения. Даже думать об этом смешно, но я уже думала. Я попросила Дэна обязательно мне позвонить, если кто-то заинтересуется магазином, и мы с Хейзел отправились на педикюр.

Она написала сообщение своей маме, пригласила присоединиться к нам. Я тоже написала маме, но та не ответила. Видимо, прилегла отдохнуть. В последнее время мама часто спит днем.

Я вернулась домой с аккуратными розовыми ноготочками на ногах, цвета «Летний коралл». Моя разумная сторона вовсю спорила с творческой, перечисляя причины, по которым не стоит даже мечтать о покупке магазина. Я много лет не работала со стеклом. Затевать собственный бизнес рискованно. Что, если я провалюсь в этом деле с таким же треском, как в браке? По крайней мере, никто не напишет об этом в таблоидах.

Я вошла в кухню через заднюю дверь и бросила ключи на стол.

— Это ты, Джи-Джи? — крикнула мама из прихожей.

Я закатила глаза, услышав дурацкое прозвище, и пошла к ней.

— Да, это я. У меня совершенно безумная идея. И я тебе написала насчет педикюра, но ты…

Мама сияла улыбкой — идеально накрашенная, с тщательно уложенной прической и дизайнерской сумочкой на плече. Ее чемоданы выстроились в ряд у двери, как утята за мамой-уткой.

— О, ты пришла! Хорошо. Я надеялась, что мы увидимся перед отъездом.

— Куда ты едешь? — Я обняла себя за плечи, пытаясь унять озноб. По рукам побежали мурашки. К горлу подкатил ком тошноты, которую не снять никакими лекарствами.

— Позвонил Айан, у него неприятности. Я еду в Сиэтл, надо ему помочь. — Она вытащила из кармана телефон.

Айан. Муж номер четыре. Большой любитель азартных игр.

Кусочки пазла сложились в картинку, которую я так упорно отказывалась замечать.

— Пришел аванс, да? — Мой голос стал тонким, как у растерянной маленькой девочки. Я и чувствовала себя маленькой девочкой.

— Да, пришел. Спасибо, что спросила. — Мама одарила меня лучезарной улыбкой. — Не хочу, чтобы ты беспокоилась о бытовых мелочах, так что я попросила Лидию проследить, чтобы в доме всегда были продукты.

Продукты. Ну да.

— Когда вернешься?

Нелепый вопрос, но я должна была спросить.

Она оторвала глаза от телефона, и ее взгляд на миг стал виноватым. Но только на миг.

— Ты не вернешься, — медленно проговорила я.

Теперь в маминых глазах промелькнула обида.

— Зачем ты так говоришь?

— Так ты не вернешься?

— Не сразу. Айану нужна помощь, и, может быть, это наш шанс возродить отношения. Между нами всегда были искры. И они никуда не исчезли. — Мама снова уткнулась в свой телефон. — Я вызвала такси. Их тут не дождешься.

— Это маленький город. — Я окинула взглядом прихожую, двойные двери в гостиную, фотографии в рамках на стенах. Я смотрела куда угодно, только не на нее. Желчь поднялась в горле, а сердце буквально расползалось по швам: хрупкие стежки, которыми я его кое-как залатала, лопались один за другим.

— А то я не знаю. — Она покачала головой.

— А как же планы на Рождество?

— Планы меняются, милая. Но ты уже крепко стоишь на ногах, и, как только почувствуешь, что готова встретиться с остальным миром, возвращайся в Нью-Йорк. Здесь застой и болото, Джи-Джи. Ты здесь увязнешь. — Мама пролистала свои приложения. — О, хорошо. Семь минут.

— Не называй меня так.

Она повернулась ко мне.

— Что?

— Я сто раз говорила, что ненавижу это дурацкое прозвище. Прекрати меня так называть.

— Ну извини. Я всего лишь твоя мать. — Она прищурилась, источая сарказм.

— Ты же знаешь, что он просто опустошит твой банковский счет и опять тебя бросит?

Именно это и произошло в прошлый раз, после чего прабабушка Скарлетт вычеркнула маму из завещания.

Мамины глаза превратились в сердитые щелки.

— С чего ты взяла? Ты его совершенно не знаешь.

— Но ты должна знать.

У меня задергалась щека, и я вцепилась в свой гнев, что разлился в груди и обернулся кевларовым бинтом вокруг моего кровоточащего сердца. Я поверила ей, как наивный пятилетний ребенок. Поверила, что на этот раз мама останется рядом, пусть даже всего лишь на несколько месяцев.

— Не знаю, почему ты такая злая. — Она печально покачала головой, словно это я нанесла ей удар в самое сердце. — Я задержалась ради тебя, заботилась о тебе, и, наверное, я заслужила немного счастья, как ты сама.

— Как я сама? — Я провела руками по лицу. — Я совсем не такая, как ты.

Выражение ее лица чуть смягчилось.

— Ох, солнышко. Ты поступила в свой университет — и что ты там нашла? Одинокого мужчину старше тебя, который о тебе позаботился. Может, ты и получила диплом, но не надо себя обманывать… Ты поступила не ради образования. Ты искала себе мужа. Точно как я в том же возрасте.

— Я не искала мужа. Я познакомилась с Дамианом в кампусе, когда он подбирал натуру для съемок.

Жалость… В мамином взгляде читалась откровенная жалость.

— Милая, а ты не думаешь, что ваше знакомство могло и не состояться, не будь ты Стантон?

Я вскинула подбородок.

— Он не знал. Когда мы с ним встретились в первый раз, он не знал.

— И ты по-прежнему в это веришь. — Она снова проверила телефон.

— Это правда!

Должно быть правдой. Потому что иначе выходит, что все последние восемь лет моей жизни были ложью.

Мама вздохнула и закатила глаза к потолку, словно молясь о терпении.

— Милая, милая Джорджия. Чем скорее ты примешь правду, тем проще тебе будет жить.

К дому подъехала машина. Ее такси.

— Какую правду, мам?

Она опять уезжала. Снова бросала меня. В который раз? Я перестала считать, когда мне исполнилось тринадцать лет.

— Когда в семье есть фигура такого масштаба, как бабушка Скарлетт, выбраться из-под ее тени практически невозможно. — Мама склонила голову набок. — Он знал. Они всегда знают. И ты должна научиться использовать это в своих интересах. — Ее мягкий тон противоречил жестоким словам.

— Я — не ты, — повторила я.

— Может быть, еще нет, — легко согласилась она, подхватив первый в ряду чемодан. — Но у тебя все впереди.

— Оставь ключ от дома.

Больше никогда. Никогда. Это был последний раз, когда она ворвалась в мою жизнь и ушла, получив, что хотела.

Мама изумленно уставилась на меня.

— Оставить ключ? От дома моей бабушки? От дома моего отца? У тебя с детства был трудный характер, Джорджия, но ты никогда не была жестокой.

— Я не шучу.

— Ты меня убиваешь. — Она театрально схватилась за сердце.

— Оставь. Ключ. От дома.

Мама смахнула слезы, сняла ключ с брелка и опустила его в хрустальную вазу на столике у двери.

— Теперь ты счастлива?

— Нет, — тихо произнесла я, покачав головой.

Я уже сомневалась, что когда-нибудь буду счастливой.

Я застыла в той же прихожей, где она покидала меня столько раз, смотрела, как она сражается с чемоданами, и не предлагала ей помощи.

— Я тебя люблю. — Она застыла в дверях в ожидании ответа.

— Счастливого пути, мама.

Она недовольно поморщилась, шагнула за порог и закрыла за собой дверь.

В доме воцарилась тишина.

Я не имела понятия, сколько времени простояла в прихожей, глядя на дверь, которая, как я знала по опыту, откроется только тогда, когда это будет удобно маме. Я знала: я ей не нужна и никогда не была нужна. И ругала себя за то, что ослабила бдительность и разрешила себе поверить, будто все может быть по-другому. Большие напольные часы в гостиной тикали в ровном, размеренном ритме, и мое бешено стучащее сердце постепенно успокоилось, подстроившись под этот ритм. Это был наш столетний кардиостимулятор.

Но во все прошлые разы, когда мама уходила, у меня оставалась прабабушка.

Одиночество — недостаточно сильное слово, чтобы описать мою боль.

Я взяла себя в руки и уже собиралась вернуться на кухню, как вдруг раздался стук в дверь.

Я, конечно, наивная дурочка, но все-таки не настолько наивная. Мама что-то забыла, и уж точно не меня. Она не откажется от своих планов. Не передумает.

Но все же проклятая искорка надежды затеплилась в сердце, и я открыла дверь.

Жгучие черные глаза уставились на меня из-под насупленных бровей, притягательно чувственные губы медленно растянулись в улыбке.

На крыльце моего дома стоял Ной Гаррисон.

— Посмотрим, как ты теперь бросишь трубку, Джорджия.

Я захлопнула дверь у него перед носом, едва не угодив по лицу — невероятно красивому самодовольному лицу из романтических грез.

Ной

Скарлетт, моя Скарлетт,

В мире нет слов, чтобы описать, как сильно я по тебе скучаю. Жаль, что нельзя прилететь к тебе прямо сейчас, пусть всего лишь на несколько часов. Но уже скоро ты будешь со мной, и эта мысль согревает меня и дает силы держаться. В такие тоскливые вечера, как сегодня, я спасаюсь мечтами: представляю нас дома, в Скалистых горах, под мирным небом. Я научу Уильяма ориентироваться в лесу и ловить рыбу. Ты сможешь спокойно писать свои книги и делать все, что захочешь. И мы будем счастливы. Очень счастливы. Мы заслужили покой и счастье, ведь правда? Но я не жалею, что пошел добровольцем на эту войну. Иначе я не узнал бы тебя…

Она захлопнула дверь у меня перед носом.

Просто взяла и захлопнула дверь у меня перед носом.

Я сделал глубокий вдох, отмечая особое жжение в легких, всегда сопровождающее подъем на большую высоту. Из всех вариантов возможного развития событий, которые я представлял по дороге, такого я точно не предусмотрел.

Решение пришло, когда я перечитывал письма Скарлетт и Джеймсона. Он сумел побороть сопротивление Скарлетт, потому что был рядом. Потому что тогда, в Мидл-Уоллопе, не отпустил ее чемодан и добился свидания. Так что я тоже собрал чемодан и взял билет на самолет.

Я унял раздражение, поднял руку и постучал снова. К моему удивлению, Джорджия открыла дверь.

— Как я уже говорил, бросить трубку теперь будет… — Я осекся, слова встали поперек горла.

Что-то было неладно. Джорджия выглядела… совершенно раздавленной, словно ей только что сообщили новость, которую нужно выслушивать сидя. Все такая же ослепительная красавица, только болезненно бледная, в лице ни кровинки, а глаза — эти невероятные голубые глаза — тусклые и пустые.

У меня что-то сжалось в груди, и я тихо спросил:

— У тебя все в порядке?

Она секунду смотрела прямо сквозь меня.

— Что тебе нужно, Ной?

Определенно что-то стряслось.

— Можно войти? Обещаю не говорить о книге. — Во мне всколыхнулось неодолимое желание защитить Джорджию, исправить все, что ее так задело.

Джорджия наморщила лоб, но кивнула и отступила от двери.

— Пойдем, сделаем тебе чай.

Уж не замешан ли тут Дамиан?

Она снова кивнула и провела меня по коридору в просторную кухню. Я изо всех сил держался — так и хотелось положить руку ей на поясницу или стиснуть ее в объятиях. В объятиях?

Я еще не бывал в глубине дома, но кухня полностью соответствовала тому, что я уже видел. Оформленная в тосканском стиле, с деревянными шкафами коньячного цвета и темными гранитными столешницами. Дверцы шкафов украшала резьба, но без излишеств. Бытовая техника была современная, профессионального уровня. Единственное, что выбивалось из общего стиля, — слегка выцветшие открытки с репродукциями произведений искусства, приколотые к пробковой доске на стене.

— Я все сделаю, а ты садись. — Я указал на высокие табуреты у кухонного островка.

— Это должны быть мои слова, разве нет? — сказала Джорджия, отводя взгляд.

— Давай притворимся, что мы поменялись ролями.

Я подошел к плите, приметив чайник, который стоял на дальней конфорке. К моему облегчению, Джорджия села и положила руки на стол. Я убрал ключи от арендованной машины в правый карман, наполнил чайник водой, вернул его на плиту и включил газовую горелку. После чего приступил к поискам.

Я открыл три шкафа, прежде чем нашел то, что искал.

— Есть какие-то предпочтения?

Джорджия посмотрела мимо меня на аккуратно расставленные на полке коробки с чаями.

— «Эрл Грей», — сказала она.

Там же на полке стоял мед в пластиковой бутылочке в виде медведя. Что-то мне подсказало, что его тоже надо переместить на стол.

— А ты сам не будешь? — Джорджия указала глазами на единственный чайный пакетик.

— Я больше по горячему шоколаду, — признался я.

— Но ты делаешь чай.

— Мне показалось, тебе это нужно.

Она нахмурилась, отчего между ее бровями пролегли две вертикальные морщинки.

— Но почему ты… — Она умолкла и покачала головой.

— Что «почему»? — Я встал прямо напротив нее и уперся ладонями в столешницу.

— Не бери в голову.

— Так что «почему»? — повторил я. — Почему я о тебе забочусь?

Взгляд Джорджии на секунду метнулся в мою сторону.

— Потому что, вопреки всеобщему мнению, я не такой уж прожженный мерзавец, а у тебя такой вид, как будто только что умерла твоя собака. — Я чуть склонил голову. — И потом, мама с сестрой спустят с меня три шкуры, если я не позабочусь о женщине в таком состоянии. — Я пожал плечами.

В глазах Джорджии промелькнуло удивление.

— Но они никогда не узнают.

— Я стараюсь жить так, словно мама всегда знает о том, что я сделал и чего не сделал. — Я улыбнулся одним уголком рта. — На самом деле она многое узнает, и воспитательные беседы длятся часами. Часами. Конечно, есть вещи, о которых ей знать не стоит. Ну, так она и не знает. — Я умолк и прислушался. В доме царила мертвая тишина. — А где твоя мама? Обычно это она тебя угощает напитками.

Джорджия хмыкнула:

— Она угощала тебя. Она как бы в курсе, что я могу о себе позаботиться. — Джорджия сцепила пальцы в замок с такой силой, что у нее побелели костяшки. — К тому же она сейчас на полпути в аэропорт.

У меня свело живот. Судя по тону Джорджии, именно Эйва стала причиной ее нынешнего потрясения.

— Это была запланированная поездка?

Она рассмеялась, но смех получился совсем не веселым.

— Да, я бы сказала, что поездка оказалась запланирована сильно заранее.

Прежде чем я успел задать следующий вопрос, засвистел чайник. Я снял его с плиты и только тогда сообразил, что не знаю, где стоят чашки.

— Левый шкафчик, вторая полка, — подсказала Джорджия.

— Спасибо.

Я взял чашку, опустил в нее чайный пакетик и залил кипятком.

— Это я должна тебя благодарить.

Я выгнул бровь.

— Мы поменялись ролями, ты что, забыла?

Она мне улыбнулась. Чуть заметно, буквально на долю секунды. Но это была настоящая, искренняя улыбка.

— Молоко? — спросил я, пододвинув к ней чашку и бутылочку с медом.

— О боже, нет. — Джорджия перевернула пластмассового медведя головой вниз и выдавила в чай немного меда. — Прабабушка говорила, что чай с молоком — святотатство.

— Да? — спросил я, надеясь, что она расскажет подробнее.

Джорджия кивнула, слезла с высокого табурета, обошла кухонный островок и, потеснив меня, открыла ящик.

— Да. — Она взяла ложку из ящика, вернулась на свое место и принялась размешивать в чае мед. — Прабабушка любила чай с сахаром. Мед — только для меня. Даже если меня долго не было дома, она всегда держала на кухне мед. Держала мне место. — Ее взгляд стал задумчивым и тоскливым.

— Ты, наверное, сильно по ней скучаешь.

— Вспоминаю ее каждый день. А ты скучаешь по отцу?

— Конечно. Со временем стало легче, но я отдал бы все, чтобы его вернуть. — Мне вдруг подумалось, что я слышал только о женщинах из семьи Стантон, но никогда — о мужчинах. — А что твой отец?

— У меня его нет. — Джорджия произнесла это так просто и буднично, что мне стало неловко. — В смысле, конечно, он есть или был. Я не продукт непорочного зачатия. — Она снова встала и положила грязную ложку в посудомоечную машину. — Просто я никогда его не видела и даже не знаю, кто он такой. Они с мамой учились в школе, когда я родилась. Но она никогда мне не говорила, как его звали.

Еще один кусочек головоломки под названием «Джорджия Стантон» встал на место. Она не знала своего отца. Ее вырастила Скарлетт. А чем тогда занималась Эйва?

— Ты точно не будешь ничего пить? — спросила Джорджия. — Мне как-то странно, что ты сделал мне чай, а сам ничем не угостился. — Она выжидающе посмотрела на меня.

— Не все должно быть quid pro quo^[5], — тихо проговорил я.

Она вся напряглась, расправила плечи и, повернувшись ко мне спиной, шагнула к холодильнику.

— По моему опыту, все всегда quid pro quo. — Она вынула из холодильника бутылку с водой и захлопнула дверцу. — На самом деле почти всем вокруг от меня что-то нужно. — Джорджия поставила бутылку прямо передо мной и вернулась на свое место. — Так что, пожалуйста, пей. В конце концов, ты прилетел в Колорадо вовсе не потому, что некое волшебное шестое чувство подсказало тебе, будто мне нужна чашка чая.

Тебе тоже что-то от меня нужно.

Джорджия не произнесла это вслух, но ее взгляд оказался красноречивее всяких слов. И, черт возьми, она была права. Мой желудок как будто рухнул в бездонную яму.

Я кивнул и открыл бутылку с водой.

— Зачем ты приехал? Не то чтобы я не благодарна тебе за чай и вообще за компанию. Мне надо было отвлечься, так что спасибо. Просто я тебя не ждала. — Она слегка наклонилась вперед, грея руки о чашку.

— Я обещал, что не стану говорить о книге.

Я в любом случае был рад, что приехал. Увидел Джорджию, независимо ни от чего. Эта женщина так или иначе занимала все мои мысли на протяжении последнего месяца.

— Ты всегда выполняешь свои обещания? — спросила она, прищурившись.

— Да. Иначе я бы и не давал обещаний.

Это был жесткий урок, и я усвоил его в полной мере.

— Даже своим многочисленным женщинам? — Она склонила голову набок. — Я видела фотографии.

— Интересуешься моей жизнью?

Пожалуйста, скажи «да». Видит бог, история поиска у меня в браузере состоит сплошь из Джорджии Стантон.

Джорджия пожала плечами.

— Моя лучшая подруга постоянно шлет мне фотографии и статьи. Она считает, что я должна затащить тебя в постель.

Что?! Я так сильно сжал бутылку с водой, что пластик помялся.

— Правда? — Я понизил голос, стараясь выбросить из головы все картины, которые пришли мне на ум после этих слов. Старания не увенчались успехом.

— Смешно, да? Особенно если учесть вереницу женщин, которым ты давал обещания. — Джорджия одарила меня приторно-сладкой улыбочкой и даже взмахнула ресницами.

Я рассмеялся и покачал головой.

— Джорджия, единственные обещания, которые я даю женщинам: в котором часу я за ними приеду и сколько времени мы будем вместе. Дни. Ночи. Недели. Я считаю, что, если люди заранее знают, чего ожидать, это избавляет от многих недоразумений и лишних драм. И, что бы ты ни думала о моих книгах, в реальной жизни еще никто не жаловался на неубедительность того самого.

Я закрутил крышку на пустой бутылке из-под воды, изо всех сил стараясь не думать о тех вещах, которые мог бы пообещать Джорджии.

— Как романтично. — Она закатила глаза, но ее щеки слегка покраснели.

— Я и не претендовал на романтику, помнишь? — усмехнулся я.

— Ах да, разговор в книжном. Ладно, принято к сведению. Значит, ты никогда не нарушаешь своих обещаний? — В ее голосе явственно слышалось недоверие.

Мне сразу же расхотелось смеяться.

— С тех пор как мне исполнилось шестнадцать лет и я забыл отвезти свою младшую сестру за мороженым, хотя обещал. — Я поморщился, вспомнив писк больничных мониторов. — В итоге ее повезла мама. И попала в аварию, о которой я тебе говорил.

Глаза Джорджии широко распахнулись.

— С Эдриен, моей сестрой, все было в порядке, но мама… Ей сделали несколько операций. После этого я поклялся себе никогда не брать на себя обязательств, если не уверен, что сумею их выполнить.

А следующим летом я написал свою первую книгу.

— Ты ни разу не нарушал сроки сдачи рукописи в издательство?

— Ни разу.

Хотя все еще может перемениться, если мы с ней не начнем обсуждать эту книгу.

В глазах Джорджии промелькнуло любопытство. Я мог бы написать целый роман, посвященный этим хрустально-голубым глазам. В каком-то смысле, наверное, уже и писал, если учесть, что у Джорджии точно такие же глаза, как у Скарлетт.

— И никогда не нарушал новогодние обещания?

— Я не даю новогодних обещаний, — признался я со смущенной улыбкой, словно это был маленький грязный секрет.

Она прикусила нижнюю губу.

Черт. Вот сейчас я бы ее поцеловал. Бутылка хрустнула в моей руке.

— И всегда приходил на свидание с женщиной?

— Никогда не обещаю женщине встретиться, если не уверен на все сто, что буду, а твердое обещание даю, только когда уже на месте.

Все мои женщины знали: если мне надо работать над книгой, а мы уже договорись увидеться, я непременно отправлю сообщение и отменю встречу. Да, иногда я так погружался в работу, что отправлял сообщения буквально за пару часов до назначенного свидания, но книга всегда была для меня на первом месте. Всегда.

— Когда горят сроки, на меня лучше не рассчитывать. Если только ты не мой издатель.

— Ясно. Все дело в семантике, — сказала Джорджия, потягивая чай.

Я едва удержался, чтобы не хмыкнуть.

— Нет, все дело в том, чтобы четко определить ожидания, а потом либо им соответствовать, либо их превосходить.

Мы встретились взглядами, и меня снова как будто ударило током.

— Ага. — Она цокнула языком. — А ты часто бываешь у мамы?

— Раз в неделю. Если я не в книжном туре, исследовательской поездке, отпуске и тому подобном. — Я немного подумал и улыбнулся. — Иногда она заставляет меня сократить наши встречи до раза в две недели.

— Она тебя заставляет?

— Практически силой. Ей хочется, чтобы я посвящал больше времени поискам жены.

Джорджия фыркнула и чуть не выплюнула чай.

— Жены? — Она поставила чашку на стол. — И как успехи?

— Я дам тебе знать, если найду. — Мне удалось удержать каменное лицо.

— Да, пожалуйста, сообщи сразу. Мне же надо быть в курсе твоей личной жизни.

Я рассмеялся и снова покачал головой.

Эта женщина — что-то с чем-то.

— Ты бы понравился моей прабабушке, — тихо проговорила Джорджия. — Она не была поклонницей твоих книг, это правда. Но ты бы ей понравился. В тебе присутствует та самая смесь высокомерия и таланта, которую она бы оценила. К тому же ей нравились красивые мужчины. — Джорджия потерла шею, длинную и изящную, как и вся ее фигура.

— Ты считаешь меня красивым? — Я усмехнулся, приподняв брови.

Она закатила глаза.

— Из всего, что я говорила, ты уцепился за «красивого»?

— Ну, если бы ты сказала «невероятно хорош собой», «неотразим», «сложен как бог», я уцепился бы за эти определения, но ты этого не сказала, поэтому я довольствуюсь тем, что есть. — Я выбросил свою бутылку в мусорную корзину для пластика.

Джорджия покраснела еще сильнее.

Миссия выполнена. Она уже не такая мертвенно-бледная, какой была в самом начале. А то я уже начал сомневаться, увижу ли этот румянец снова.

— Ну, я вряд ли могу с уверенностью говорить о последнем определении. — Джорджия отнесла свою чашку в посудомоечную машину.

— Видимо, твоя подруга пересылает тебе не все фотографии, — поддразнил я.

Мне понравилось, что она такая аккуратная. На самом деле мне нравилось все в этой женщине, включая то, как ее шорты обтягивают весьма симпатичную задницу. Как эта задница ускользнула от моего внимания в прошлый раз? И эти длинные стройные ноги? У тебя на уме были другие задачи.

— Но ты уверена в двух первых определениях? — Я смотрел ей в затылок, пока она снова усаживалась.

Джорджия дернула плечом.

— Зависит от того, как сильно ты меня бесишь в конкретный момент.

— А прямо сейчас?

Она оглядела меня с головы до ног, мои широкие длинные шорты и футболку Нью-Йоркского университета. Если бы я знал, что будет проверка, надел бы костюм от «Армани».

— Я бы сказала, у тебя твердая семерка, — невозмутимо проговорила она.

Чудесно. Я поднял бровь.

— А когда я тебя раздражаю?

— Сразу падаешь в минус.

Я рассмеялся. Черт, я уже и не помнил, когда женщина заставляла меня смеяться так часто всего за несколько минут.

Джорджия сложила руки на столе, и я сразу почувствовал перемену в ее настроении.

— Зачем ты приехал, Ной?

— Я обещал…

— И что? Так и будешь сидеть у меня в кухне и готовить мне чай? — Она вскинула подбородок. — Я знаю, ты приехал из-за книги.

Я пристально посмотрел на нее. Да, она разрумянилась, глаза заблестели. Мне казалось, она пришла в норму, но, если честно, я не знал, что значит «норма» по отношению к Джорджии Стантон. У меня просто не было исходных данных. Я летел вслепую.

— Не хочешь выбраться на прогулку? — предложил я.

— Что ты задумал? — недоверчиво спросила она.

— У тебя же есть полис страхования жизни?

— Нет, — сказала Джорджия полчаса спустя, глядя на скалу, что возвышалась над нами на тридцать метров.

— Это весело, — возразил я, указав на пару парней, которые собирали снаряжение неподалеку от нас и радостно улыбались. — Видишь, им весело.

— Ты сошел с ума, если решил, что я полезу наверх.

Джорджия подняла на лоб солнцезащитные очки, чтобы я увидел ее глаза и понял: она совершенно серьезна.

— Я не говорил, что тебе надо лезть прямо здесь. Вон там есть совсем легкий маршрут. — Я указал на довольно пологую скалу чуть больше девяти метров высотой, на которую запросто забралась бы и моя племянница, хотя я не стал сообщать об этом Джорджии.

— Ты пытаешься меня убить? — спросила она, понизив голос, чтобы не услышали проходившие мимо люди.

— У нас есть снаряжение. — Я похлопал по лямке своего рюкзака. — Я взял с собой запасную обвязку. — Я посмотрел на туристические ботинки Джорджии. — Обувь не совсем подходящая, но для первого раза сойдет, а потом мы тебе подберем то, что нужно.

Она прищурилась.

— Когда ты сказал: «Надень что-нибудь спортивное, мы идем в поход», я, как ни странно, решила, что мы идем в поход. — Джорджия указала на свой обтягивающий спортивный костюм.

— У нас был поход, — возразил я. — От стоянки досюда почти километр пешком.

— Снова семантика! — Она сердито уставилась на меня, уперев руки в бедра. Кстати, очень красивые.

Перестань пялиться на ее бедра.

— Чего ты боишься? — Я перевернул бейсболку «Нью-Йорк метс» козырьком назад и поднял очки на лоб.

— Упасть с горы! — Джорджия указала на скалу перед нами. — Это вполне реальный и понятный страх, когда думаешь, что на нее надо залезть.

Я пожал плечами.

— Думай, что это тот же поход, только вертикальный.

— Нереально. — Она ткнула пальцем в мою сторону.

— Я пошутил насчет полиса страхования жизни. Я не дам тебе упасть.

Никогда. Ее и так столько раз подводили.

Джорджия усмехнулась:

— Прекрасно. И как именно ты собираешься не дать мне упасть?

— Я тебя подстрахую и удержу трос, если ты оступишься. Мы наденем обвязки…

— Какого черта ты возишь с собой запасную обвязку? Или ты просто летаешь по всей стране в надежде подцепить женщину-скалолаза? — Она скрестила руки на груди.

— Нет. — Хотя я невольно задумался, не раззадорит ли ее эта идея. Конечно, я в таком случае выступал мудаком, но мысль, что Джорджия заведется от ревности, была чертовски сексуальной. — Я вожу с собой запасную обвязку на случай, если сломается основная. Для себя. Я люблю скалолазание и поэтому беру с собой снаряжение, когда еду куда-нибудь, где есть горы… например, в Колорадо.

— Откуда ты вообще знаешь об этом месте? — спросила она, все еще настроенная враждебно.

— Я его обнаружил, когда был здесь в прошлый раз.

Джорджия склонила голову набок.

— Мне надо было чем-то заняться, пока ты решала, достаточно ли я хорош для…

— Ты обещал! — Она снова ткнула в меня пальцем.

Я плотно сжал губы и вдохнул через нос, отсчитав три секунды.

— Джорджия, я не собираюсь насильно гнать тебя на скалу…

— Как будто ты сможешь меня туда загнать.

— Но я даю слово: если ты решишься подняться, я не дам тебе упасть.

Я придвинулся ближе и посмотрел ей в глаза, чтобы Джорджия поняла: я говорю серьезно.

Моя лучшая подруга считает, что я должна затащить тебя в постель. Эти слова крутились у меня в голове, как заевшая пластинка.

— Потому что ты управляешь силой тяжести? — Она моргнула.

Я еще никогда не встречал женщину, которая так выводила меня из себя.

— Потому что я буду тебя страховать…

Джорджия снова подняла бровь.

Я вздохнул.

— Если ты захочешь подняться, я пойду первым и закреплю трос наверху. Там есть где его закрепить. В прошлый раз я все разведал.

Ее бровь опустилась.

— А если ты сам упадешь?

Я снял рюкзак с плеч и легонько его встряхнул.

— Я закреплюсь. Тут у вас не отвесные скалы, как в Йосемити. Тут легкий подъем. Пока ты поднимаешься, я буду держать тебя на страховке, и если ты вдруг сорвешься, то просто повиснешь на тросе, пока не найдешь опору.

Она недоверчиво приоткрыла рот.

— Если я вдруг сорвусь?

— Я тебя удержу.

Джорджия попятилась.

— С тобой ничего не случиться, — пообещал я.

Она покачала головой и поджала губы.

И тут меня осенило.

— Джорджия, если ты не хочешь лезть на скалу, потому что боишься высоты, или не хочешь исцарапать руки, или просто не хочешь, это нормально. Никто тебя не заставит.

— Знаю, — сказала она.

Но ее взгляд говорил об обратном. Да что ж такое?! Неужели она всерьез опасается, что я потащу ее на гору силой?

— Хорошо. — У меня заныло в груди. — Но если ты не хочешь лезть на скалу, потому что боишься, что я тебя уроню, это совсем другое дело. Я обещаю не уронить. — Я говорил тихим и ровным голосом, надеясь, что она услышит правду в моих словах. — Я опытный альпинист и знаю, как обращаться со страховочным тросом.

Джорджия нервно сглотнула и посмотрела на мой рюкзак.

— Я тебя совершенно не знаю.

— Вот видишь. Еще больше статей, которые пропустила твоя подруга. Если здесь ловит сеть, можешь загуглить мою историю восхождений. Существуют документальные подтверждения, что я неплохой скалолаз, и не только на легких маршрутах.

Она сморщила лоб.

— Я не говорила, что ты плохой скалолаз.

У меня в животе неприятно кольнуло.

— Значит, тебя беспокоит не уровень моего мастерства, — медленно произнес я.

Джорджия отвела взгляд и переступила с ноги на ногу.

— А вдруг ты серийный убийца? — усмехнулась она.

Она уклоняется от прямого ответа. Использует юмор, чтобы уклониться.

— Я не серийный убийца.

— И скольких героев ты убил в своих книгах? — Джорджия запрокинула голову, глядя на каменистый склон.

— Но не руками убийц. И кто теперь говорит о книгах?

Она слегка улыбнулась.

— Кроме того, здесь еще три альпиниста. — Я указал на группу из трех человек на середине пути вверх по склону. — Не стану же я убивать при свидетелях.

Джорджия молча смотрела на других скалолазов.

— Ты не полезешь? — тихо спросил я.

Она поджала губы и покачала головой.

Отказ сильно меня задел. По идее, мне должно было быть все равно. Но почему-то стало обидно.

— Тогда продолжим поход?

Она удивленно повернулась ко мне.

— Ты можешь подняться. Я с удовольствием посмотрю.

— Я пришел сюда не ради себя.

Я привел Джорджию к скалам в надежде, что свежий воздух и физическая активность помогут ей отвлечься от того, что так расстроило ее раньше.

Она поморщилась.

— Мне будет неловко, если из-за меня ты упустишь такую возможность. Поднимайся. Я подожду. Все нормально. — Джорджия нацепила такую фальшивую улыбку, что это было бы смешно, если бы не было так грустно.

— Предпочту прогуляться с тобой. Пойдем. — Я кивнул в сторону тропы и надел на плечи рюкзак.

— Ты уверен? — прищурилась она.

— Абсолютно.

— Дело не в тебе. — Джорджия вздохнула и опять посмотрела на скальную стену. — Последний мужчина, который клялся меня оберегать и поддерживать, сам спихнул меня вниз, и если я не разбилась, то только чудом, — тихо проговорила она. — Но ты наверняка это знаешь. Все это знают.

Будь я и вправду серийным убийцей, моей следующей жертвой стал бы Дамиан Элсворт.

— А после всего, что случилось сегодня… — Она покачала головой, и у нее задрожали губы. — Сегодня просто не лучший день для упражнений на доверие. Так что пойдем. — Джорджия изобразила еще одну вымученную улыбку и пошла по тропе.

Она тебе не доверяет. Я тихо выругался себе под нос, внезапно сообразив, что по той же причине она не дает мне закончить книгу, как я хотел.

Все упиралось в доверие.

Я собрался с духом и поспешил следом за Джорджией, проклиная иронию судьбы. Бо́льшую часть жизни я добивался одного — всегда держать слово, а теперь в нем сомневается женщина, настолько поникшая духом, что даже я не могу вылезти из этой ямы, которую вырыл кто-то другой.

Хорошо, что я опытный альпинист и знаю, как забираться наверх.

— Ты к нам надолго? — спросила Джорджия, когда я ее догнал.

— Пока не закончу книгу. — Мои легкие горели, как всегда на большой высоте. — Ее надо сдать через два с половиной месяца, значит, примерно столько я здесь и пробуду.

— Что? Правда?

— Ага.

Между ее бровями залегли две маленькие морщинки.

— И где ты остановился?

— Снял дом по соседству, — ответил я, пряча самодовольную улыбку.

— Дом по соседству?

— Ага. Называется Грантем-коттедж.

Джорджия резко остановилась, а я развернулся и дальше пошел спиной вперед, наслаждаясь удивлением и ужасом, отразившимися у нее на лице.

— Как я уже говорил, посмотрим, как ты теперь бросишь трубку, соседка.

Судя по выражению ее лица, хлопоты с поиском дома окупились с лихвой.

Джорджия

Мой дорогой Джеймсон,

Я очень скучаю. Ты мне нужен. Без тебя здесь все не так, как было прежде. Констанс считает, что мы можем забрать с собой розовый куст, но я сомневаюсь, что его стоит трогать. Зачем выкорчевывать и срывать с места то, что счастливо там, где оно есть? В отличие от меня. Без тебя я увядаю. Конечно, мне есть чем заняться, но я постоянно думаю о тебе. Пожалуйста, береги себя, любимый. Я не выживу в мире, где нет тебя. Береги себя. Скоро мы вновь будем вместе.

Всем сердцем с тобой,

Скарлетт

–Что значит «он заявился к тебе домой»? — Брови Хейзел взлетели вверх, а зеленые глаза вспыхнули любопытством.

— Из всего, что я рассказала о вчерашних событиях, тебя удивляет именно это? — Я пристально посмотрела на подругу поверх чашки с кофе.

— При всем уважении, меня вовсе не удивило, что Эйва свалила в закат сразу, как получила аванс. Это вполне в ее духе. Надеялась ли я, что она сдержит обещание и останется? Конечно. Я очень надеялась, что она перевернула страницу и начала с чистого листа, но, похоже, одной страницей тут не обойдешься. Просто я думала, ты мне позвонишь, когда… Колин, милый, не трогай чужие игрушки. — Она бросилась в нишу на кухне, где играли ее малыши, и захлопнула дверцу шкафа.

— Все нормально, — сказала я. — Бабушка держала эти игрушки специально на такой случай. Если к ней придут гости с детьми.

Большинство из этих игрушек были старше меня.

— Знаю, но не хочу, чтобы они… — Хейзел поймала мой взгляд и осеклась. — Ладно. Можете разобрать этот шкафчик, но давайте оставим в покое другие шкафы тети Джорджии, хорошо? — Она открыла дверцу, вернулась к кухонному островку и взгромоздилась на табурет рядом со мной. — Я просто хотела тебя навестить, а не разгромить твой дом.

— Да пусть громят. — Я закатила глаза. — Я рада, что вы пришли. Мне одной скучно. — Я улыбнулась, глядя на играющих малышей.

— Так он теперь… здесь? — спросила Хейзел, поднося ко рту чашку с кофе.

— Он снял Грантем-коттедж.

— Что?! — Она грохнула чашку на стол, забыв сделать глоток.

— Что слышала. — Я отпила еще кофе. Сегодня мне не поможет весь кофеин мира, но попробовать стоило.

— Но это же… — Хейзел наклонилась к моему уху, как будто кто-то мог нас услышать, — соседний дом.

— Да. — Я кивнула. — Я вчера позвонила юристам фонда, и они подтвердили, что управляющий недвижимостью сдал коттедж в аренду, как я и просила. — Я сморщила нос. — Я поинтересовалась, можно ли аннулировать договор аренды, и мне было сказано, что моя нелюбовь к Ною не считается правовым основанием для отмены договора.

Хейзел вытаращилась на меня.

— Может, что-нибудь скажешь? — спросила я, когда молчание стало мучительно неловким.

— Да. Извини. — Она покачала головой и посмотрела на своих малышей.

— Расслабься, они никуда не денутся.

— Ты даже не представляешь, какие они стремительные. Я вчера еле угналась за Дани на улице. Она носится как метеор. — Хейзел положила ногу на ногу и прищурилась, глядя на меня. — Значит, красавец-мужчина теперь живет по соседству.

— Писатель… ну да. Хотя «по соседству» — это еще мягко сказано.

По сути, коттедж стоял на территории нашего участка — так близко к нам, что это была одна из причин, по которой прабабушка не хотела его продавать. Она говорила, что лучше самой выбирать соседей, чем оказаться под колпаком у какой-нибудь любопытной Варвары.

Хейзел снова прищурилась.

— На самом деле Ной должен прийти с минуты на минуту, и мы продолжим наше веселое и увлекательное занятие: опять будем спорить. Он переехал сюда, чтобы спорить со мной. Вот кто так делает? — Я отпила еще кофе.

— Тот, кто сразу же разглядел твое непробиваемое упрямство…

— Эй! — возмутилась я.

— Ты же знаешь, что это правда. В любом случае он получил дополнительные очки за то, что сел в самолет и примчался сюда, вместе того чтобы тупо тебе перезванивать. — Она пожала плечами. — И к тому же тебе будет проще воплотить в жизнь мое предложение: затащить его в постель и выместить все раздражение прямо на нем. Или под ним.

Предательница.

— Ты на чьей стороне?

— На твоей. Всегда на твоей. Я даже не стала его добавлять в свой список секс-символов.

— Хорошо. Значит, Ной не получит очков. Ни дополнительных, ни вообще каких-нибудь. — Я допила кофе и отнесла чашку в раковину. Когда я обернулась, Хейзел смотрела на меня в упор. — Что?

— Он тебе нравится. — Она задумчиво отпила кофе.

— Ч-что? — проговорила я, заикаясь. У меня вдруг скрутило живот.

— Что слышала.

— Сейчас же возьми свои слова обратно! — рявкнула я, как будто нам снова было по семь лет.

— Ты принарядилась к его приходу. Джинсы, свежевыглаженная рубашка. Ты даже волосы уложила. Он тебе нравится, — улыбнулась Хейзел.

— Я уже начинаю жалеть, что впустила тебя в дом.

Мой телефон зажужжал, и я схватила его со стола, прежде чем Хейзел успела увидеть экран. Пришло сообщение от Ноя.

Ной

Иду к тебе. Что-нибудь нужно?

Очень хотелось ответить, что мне нужно только одно: чтобы он оттащил свою сексуальную настырную задницу обратно в Нью-Йорк. Такой ответ был бы ребячеством, но я все равно об этом подумала.

— Он мне не нравится, — сказала я Хейзел и набрала сообщение.

Джорджия

Заходи без стука. Дверь не заперта.

— И он уже идет сюда, — добавила я, опираясь бедром о кухонную стойку.

Если я проснулась, почувствовала себя… человеком и нормально оделась, это еще не значит, что он мне нравится. Это значит, что я подготовилась к деловой встрече. Мой телефон опять зажужжал.

Ной

Нельзя оставлять дверь незапертой. Это небезопасно.

Я насмешливо хмыкнула. «Небезопасно» — с ума сойти.

Джорджия

Говорит человек, который занимается скалолазанием.

Я положила телефон на стол, посмотрела на свою лучшую подругу и повторила со вздохом:

— Он мне не нравится.

— Ладно, как скажешь. — Она допила кофе и отнесла чашку в раковину. — Но если он тебе и нравится, это нормально.

Я поморщилась. Нет, совсем не нормально.

— Отдай! — взвыл Оливер.

— Он мой! — крикнула Даниэлла.

Мы с Хейзел повернулись к детям, но Даниэлла уже промчалась мимо нас, убегая от брата, который гнался за ней по пятам.

— Твою мать, — пробормотала Хейзел, обращаясь к небесам, и бросилась следом за малышами.

— Нельзя оставлять дверь неза… ой! — донесся из прихожей голос Ноя.

Не успели мы выйти из кухни, как Ной уже завернул в коридор, держа под мышками по хихикающему ребенку. Раньше я не обращала внимания на его мощные бицепсы. Нет. Не обращала. Как и на притягательный изгиб губ и улыбку, исполненную откровенного соблазна. Это вообще запредельно и, наверное, незаконно: так потрясающе выглядеть в такую рань.

— Видите, что бывает, если не запирать дверь? — спросил он, слегка потряхивая детишек, зажатых у него под мышками. — В дом проникают дикие звери из леса.

Дани грозно зарычала, а Ной улыбнулся еще шире.

Нет. Нет. Нет. Я не растаю от умиления. Никогда в жизни.

— Нельзя играть с незнакомцами, — простонала я.

— Разве он не твой друг, тетя Джорджия? — возразил Оливер.

Храни нас, Боже, от маленьких городков. Здешние дети в глаза не видели незнакомцев.

— Да, тетя Джорджия, неужели ты хочешь сказать, что мы не друзья? — спросил Ной и насмешливо вытаращился на меня.

Я закатила глаза. Он аккуратно поставил детей на ноги и протянул руку Хейзел.

— Доброе утро. Я Ной Морелли. Полагаю, эти милые малыши ваши. — Он включил свое обаяние на полную мощность, и это сработало, судя по лучезарной улыбке Хейзел.

Он назвал ей свое настоящее имя.

— Доброе утро, Ной. Я Хейзел, лучшая подруга Джорджии. — Подруга пожала ему руку и приподняла брови. — Вы прекрасно ладите с детьми.

— Только благодаря сестре. Натренировался на племянниках и племянницах. Значит, лучшая подруга? — Он хитро мне улыбнулся. — Та, которая шлет статьи?

Убейте меня прямо сейчас.

— Признаю свою вину. — Улыбка Хейзел стала шире.

— Может быть, дадите ценный совет, как ввернуть хоть словечко в разговоре с ней? — Ной указал на меня.

— Да, конечно! Просто надо позволить ей… — Она поймала мой сердитый взгляд и расправила плечи. — Прошу прощения, Ной, но я на стороне Джорджии. Дети, нам пора уходить.

«Извини», — почти беззвучно пробормотала Хейзел, когда протиснулась мимо меня в кухню, куда убежали детишки.

— Не беспокойся о беспорядке. Сама потом все уберу, — сказала я через плечо. У Хейзел хватает своих забот, чтобы еще убираться у меня в доме. Сегодня мне все равно нечем заняться, а ей нужно передохнуть. — Кстати, тебе не пора открывать центр?

— Я не люблю, когда… О боже, я могу опоздать! — Она схватила детишек за руки и чуть не проскочила мимо, но все-таки остановилась и чмокнула меня в щеку. — Спасибо за кофе.

— Хорошего рабочего дня. — Я незаметно подкинула банан в ее огромную сумку.

— Приятно было познакомиться, Ной! — крикнула Хейзел уже из прихожей.

— Взаимно!

Дверь захлопнулась с громким стуком.

— Банан? — спросил Ной, подняв брови.

Я пожала плечами.

— Она никогда не забудет накормить детей завтраком, но всегда забывает поесть сама.

У меня зажужжал телефон.

Хейзел.

За умение обращаться с детьми он получает десять очков.

— Предательница, — пробормотала я и убрала телефон в задний карман.

— Ну вот, — сказал Ной, засунув руки в карманы.

— Ну вот, — ответила я. — Даже не знаю, с чего начать. Раньше я никогда не планировала драку заранее.

Воздух между нами буквально искрился от напряжения.

— Так вот как ты это называешь? — Он ухмыльнулся.

— А как бы ты это назвал? — Я переставила кофейные чашки в посудомоечную машину.

Ной на мгновение задумался.

— Предварительная прогулка с целью найти взаимовыгодный путь, чтобы преодолеть наши личные и профессиональные разногласия для достижения единой цели. Навскидку примерно так.

— Писатели такие писатели, — пробормотала я. — Ладно, давай прогуляемся в кабинет.

Его глаза вспыхнули от восторга.

— У меня есть предложение получше. Давай прогуляемся вдоль ручья.

Я выгнула бровь.

Он поднял руки, словно сдаваясь.

— Никакого скалолазания. Я говорю о ручье на твоем заднем дворе. Это о нем было в письмах, да? Мне лучше думается на ходу. И я хочу вывести тебя из дома, чтобы поблизости не было хрупких предметов, если тебе вдруг захочется чем-то в меня швырнуть.

Я закатила глаза.

— Хорошо. Но мне надо переобуться.

Когда я вернулась на кухню, в походных ботинках и удобной широкой футболке, Ной уже убрал весь беспорядок, который оставили после себя дети Хейзел, и даже я неохотно признала, что он набирает очки.

Мрачный суровый писатель? Есть.

Чертовски горячий мужчина? Есть.

Прекрасно ладит с детьми? Тут очки можно удвоить.

У меня что-то сжалось в груди. Это нехорошо, очень нехорошо.

— Это было не обязательно, но спасибо, — сказала я, и мы вышли из кухни на задний двор.

— Мне нетрудно… ого! — Он остановился и оглядел сад, который так любила прабабушка.

— Это сад в английском стиле, само собой.

Я повела его по дорожке между двумя аккуратно подстриженными живыми изгородями. Наступила осень, и повсюду, кроме оранжереи, виднелись всполохи желтых, оранжевых и золотистых цветов.

— Само собой, — задумчиво повторил Ной.

Я видела, как внимательно он рассматривает все растения, одно за другим.

— Запоминаешь? — спросила я.

— В каком смысле?

— Прабабушка говорила, что, если ей нравится место, она старается его запомнить. Как оно выглядит, как оно пахнет, какие она слышит звуки, какие там есть интересные детали, которые можно вставить в повествование, чтобы создать у читателя впечатление, будто он сам там побывал. Ты тоже так делаешь?

— Я никогда не задумывался об этом в таком ключе, но да. — Ной кивнул. — Здесь очень красиво.

— Спасибо. Ей нравилось возиться в саду, хотя она вечно ворчала, что на такой высоте не приживаются многие из ее любимых растений. — Мы подошли к задней калитке, где вечнозеленая живая изгородь отделяла бабушкин сад от дикой природы Колорадо. Я повернула кованую железную ручку, открыла калитку, и мы отправились дальше. — Она говорила, что, когда занимается садом, чувствует себя ближе к сестре.

— Это Констанс научила ее садоводству, да?

— Да.

Было так странно, но в то же время приятно, что кто-то еще читал бабушкину рукопись и знал эту часть ее жизни так же близко, как я сама.

— Черт возьми. Здесь тоже красиво, — сказал Ной, указав на осиновую рощу чуть впереди.

— Это мой дом.

Я вдохнула поглубже, чувствуя, как в душе наступает покой. Как всегда при виде этих просторов. Наш городок располагался в долине между горными кряжами, чьи вершины уже побелели от первого снега.

Луг за бабушкиным домом был окрашен во все оттенки желтого и золотого. Трава по колено уже сдалась наступающей осени, как и листья осин по обе стороны от луга.

— Осень — мое любимое время года. Но именно здесь, в Колорадо. В Нью-Йорке тоже красивая осень, но там она слишком слепит глаза. Здесь нет буйства красок. Нет войны между деревьями, чьи листья ярче. Здесь горы становятся золотыми, словно они заранее договорились, что так и будет. Здесь спокойно. — Я повела Ноя по тропинке, которая была протоптана на лугу задолго до моего рождения.

— Понимаю, почему ты решила вернуться сюда, — сказал Ной. — Но я люблю осень в Нью-Йорке.

— И все-таки ты приехал, даже снял дом.

Мы дошли до ручья, протекавшего через бабушкины владения — теперь уже мои. По меркам Восточного побережья он был совсем небольшим. Может быть, метра три в ширину и максимум полметра в глубину, но в Скалистых горах вода не такая, как на равнинах. Она не течет ровным потоком, гладким и предсказуемым. Здесь она может замедлиться до еле заметной струйки, а потом, когда меньше всего этого ожидаешь, разлиться внезапным паводком, сметающим все на своем пути. Как и все остальное в горах, здешняя вода была очень красивой и очень опасной.

— Я сделал то, что должен был сделать. — Ной пожал плечами. — Ты скучаешь по Нью-Йорку?

— Нет.

— Быстрый ответ.

— Легкий вопрос. — Я засунула большие пальцы в задние карманы джинсов. — Так что, сейчас мы начнем книжную битву?

— Почему обязательно битву? Давай начнем с чего-нибудь простого. Задай мне какой-нибудь личный вопрос. Любой вопрос, какой хочешь. — На ходу он закатал рукава, обнажив на предплечье чернильную линию, похожую на кончик меча. — Я честно отвечу. При условии, что ты тоже ответишь на мой вопрос.

Действительно просто.

— Любой вопрос?

— Абсолютно любой.

— Какая история скрывается за этой татуировкой? — Я указала на его предплечье.

Ной проследил за моим взглядом.

— А, это моя самая первая татуировка. — Он задрал рукав еще выше, насколько позволяла ткань, приоткрыв лезвие меча, который служил иглой компаса. Я видела фотографии и знала, что татуировка заходит ему на плечо, хотя сейчас была видна только нижняя часть. — Набил ее за неделю до выхода в свет «Убывающего Авалона». Я вплел легенду о короле Артуре в историю героя, который искал…

— Свою потерянную любовь. Я читала. — Я чуть не споткнулась, увидев его улыбку, и быстро вернула взгляд на тропинку. — Ты делал татуировки на каждую из своих книг?

— Это уже второй вопрос, но да. На каждую. Но все остальные не такие большие. Когда вышел «Авалон», я думал, что он останется моей единственной книгой. Теперь моя очередь.

— Да, так будет честно.

А вот и вопрос о последнем романе…

— Почему ты бросила заниматься скульптурой?

Что?! Я замедлила шаг, однако Ной подстроился под меня.

— Дамиан попросил поставить на паузу мои проекты и помочь ему запустить «Элсворт продакшен», что было логично. Мы только что поженились, и мне казалось, я помогаю мужу строить наше будущее. Это все равно было искусство, только его искусство, так? — Я пожала плечами, вспомнив наивные мысли двадцатидвухлетней девушки. — А потом пауза затянулась, стала больше похожей на остановку, та часть меня просто… — Я никогда не могла подобрать правильные слова, когда речь заходила о моих скульптурах. — Померкла. Потухла, как огонь, который я перестала поддерживать. Пламя угасало так медленно, что я этого не замечала, пока от него не остались одни угольки, а к тому времени вся моя жизнь сгорела в огне. Какое тут творчество, когда нечем дышать? — Я почувствовала на себе пристальный взгляд Ноя, но не смогла повернуться к нему. Я резко вдохнула и заставила себя улыбнуться. — Но теперь все возвращается. Постепенно. — Я подумала о магазине мистера Наварро и о том, сколько денег придется потратить, чтобы превратить его в мастерскую. — В любом случае это один вопрос, а я должна тебе два, так что спрашивай.

— Почему ты не доверяешь мне с книгой?

Я расправила плечи.

— Я никому не доверяю с этой книгой, и прабабушка тоже не доверяла. Это очень непросто: знать, что какой-то чужой человек собирается домыслить историю твоей семьи. Для меня это не книга, а часть семейных корней.

— Тогда зачем ты продала права на издание? Чтобы сделать приятное маме? — Он нахмурил брови. — Неужели это единственная причина, по которой ты согласилась подписать договор?

Я уставилась на ручей, обдумывая вопрос. Ной заработал еще одно очко в свою пользу, потому что не наседал и не требовал немедленного ответа.

— Тут было пятьдесят на пятьдесят, — наконец проговорила я. — Мне хотелось сделать приятное маме, дать ей что-то, чего она хочет, ведь… такое бывает нечасто.

Он вопросительно посмотрел на меня.

— У нас сложные отношения. Скажем так: если ты ужинаешь со своей мамой раз в неделю, то мы с мамой ужинаем, может быть, раз в год. — Это еще мягко сказано, но у нас тут не сеанс психотерапии. — Это с одной стороны. А с другой — я наблюдала, как прабабушка трудилась над этой книгой, вплоть до зимы, когда я вышла замуж.

— А потом она ее забросила?

— Точно не знаю. Я переехала в Нью-Йорк. Но приезжала домой раз в два-три месяца и ни разу не видела ее за работой над книгой. — Я покачала головой. — Читать она ее давала лишь моему дедушке Уильяму, и это было еще в шестидесятых. До того, как она написала последние несколько глав. Когда он погиб в автокатастрофе, прабабушка не притрагивалась к книге почти десять лет. Но для нее это было очень важно, и в конце концов она снова взялась за работу. Ей хотелось, чтобы все было правильно.

— Позволь мне тоже сделать все правильно, — тихо произнес он.

Мы уже приближались к изгибу ручья.

— Я надеялась, что ты так и поступишь, но потом тебя заклинило на счастливом финале…

— Потому что это ее фирменный стиль! — Было видно, как Ной весь напрягся. — У авторов уровня твоей прабабушки всегда существует негласная договоренность с читателями. Она написала семьдесят три романа, которые подарили читателям радость именно благодаря счастливым финалам. Неужели ты считаешь, что в этой книге она собиралась перевернуть весь сценарий?

— Да. — Я решительно кивнула. — Именно так я и считаю. То, что произошло на самом деле, слишком ранило, и не стоит описывать это в книге. А красивая фантазия, которую ты хочешь создать, ранила бы еще сильнее, потому что напоминала бы о несбывшемся. О том, что могло быть, но не случилось. Даже те годы, которые она прожила с прадедушкой Брайаном, они не… ну, ты же читал об их чувствах с прадедушкой Джеймсоном. Такая любовь очень редкая. Настолько редкая, что случается, возможно… я не знаю… Один раз на все поколение?

— Может быть, — тихо проговорил Ной. — О такой любви пишут книги, Джорджия. Чтобы люди поверили, что она существует и, возможно, будет и у них тоже.

— Только прадедушка Джеймсон знает, чем все закончилось на самом деле. Так говорила прабабушка. Только он знает, чем все закончилось, а к нему уже не пробиться. — Я оглянулась на тропинку. В этом месте ручей изгибался, повторяя границы заднего двора. — Ты не думал о том, на какой полке ее разместят? — спросила я, пытаясь подвести его к моей точке зрения другим путем.

Ной поднял брови.

— В каком смысле?

— Книга выйдет под твоим именем или под бабушкиным?

Я остановилась, и он повернулся ко мне лицом. Его волосы заблестели на солнце.

— Под двумя именами, как ты и сказала. А ты что, прикидываешь маркетинговый бюджет? — поддразнил он.

Я сердито уставилась на него.

— Ты правда согласен перейти со своей полки худлита на полку сентиментальной прозы? Потому что тот парень, которого я встретила в книжном в прошлом месяце, определенно с этим не согласился бы.

Ной моргнул и слегка отступил назад.

— Э-э-э… Ты что, не думал, что будет дальше, после стола с новинками?

— Разве это имеет значение? — возразил он, потирая заросшую щетиной щеку в явном разочаровании.

— Да. То, что я прошу тебя сделать, удержит тебя в разделе, который не для… — Я склонила голову набок. — Как ты там говорил? Секс и несбыточные ожидания?

С губ Ноя сорвалось приглушенное ругательство.

— Ты еще долго будешь мне это припоминать, да?

Он отвернулся, вглядываясь в деревья, и пробормотал что-то похожее на «неубедительный секс».

— Очень долго. Собираешься написать счастливую романтическую концовку? В таком случае встанешь на полку сентиментальной литературы. И ее имя затмит твое. Может быть, ты первоклассный писатель, но ты не Скарлетт Стантон.

— Мне плевать, на какую именно полку поставят книгу.

Наши взгляды на миг схлестнулись.

— Я тебе не верю.

Ной опустил голову.

— Ты меня не знаешь.

Мое сердце забилось быстрее, к щекам прилил жар, и больше всего на свете мне хотелось, чтобы этот спор проходил по телефону. Тогда можно было бы бросить трубку и задавить вспышки эмоций, которые Ной неизменно во мне пробуждал. И которые так меня злили.

Мне нравилось оцепенение. Бесчувствие.

Так безопаснее.

Рядом с Ноем ни о какой безопасности не могло быть и речи.

Я первая отвела глаза.

— Что это? — спросил он, чуть подавшись вперед и прищурившись.

Я проследила за направлением его взгляда.

— Беседка.

В траве прошелестел ветерок. Я заправила волосы за уши и прошла мимо Ноя, направляясь к осиновой роще. Пространство. Мне нужно больше личного пространства.

Тихие шаги у меня за спиной означали, что он пошел следом. Метрах в пятнадцати вглубь рощи стояла беседка, сделанная из стволов осиновых деревьев. Я поднялась по ступенькам и ласково провела рукой по перилам. За прошедшие годы их заменили на новые, как пол и крышу. Но опорные столбы остались оригинальными.

Ной встал рядом со мной и медленно огляделся. Беседка была круглой, размером примерно с нашу столовую. Я пристально наблюдала за Ноем, морально готовясь, что он, несомненно, осудит эту «сельскую» постройку, которую я так любила в детстве.

— Потрясающе, — прошептал он, подошел к перилам и заглянул через край. — Давно она здесь?

— Прабабушка ее построила в середине сороковых. Вместе с папой и дядей прадедушки Джеймсона. Успели закончить ко Дню Победы. — Я прислонилась спиной к ближайшему столбу. — Летом прабабушка приносила сюда стол и пишущую машинку. Она здесь работала, а я играла рядом. — Я улыбнулась воспоминаниям.

Ной повернулся ко мне. Его взгляд смягчился, стал сосредоточенным и печальным.

— Здесь она ждала его.

Я обхватила себя руками и кивнула.

— Раньше я думала, что в эту беседку заложена их любовь. Поэтому прабабушка ее ремонтировала, но никогда не перестраивала.

— А теперь ты так не думаешь? — Ной подошел так близко ко мне, что я почувствовала плечом исходящее от него тепло.

— Нет. Я думаю, она вложила в эту постройку свою печаль, свою тоску. Теперь, когда я стала старше, это обрело смысл. Любовь не выдерживает испытание временем, в отличие от этой беседки. — Мой взгляд скользил от столба к столбу, а в голове проносились тысячи воспоминаний. — Она слишком нежная, слишком хрупкая.

— Тогда это влечение, а не любовь, — тихо произнес Ной, и еще одна вспышка эмоций — на этот раз обжигающего желания — разгорелась в моей груди.

— Что бы это ни было, оно никогда не соответствует идеалу, да? Мы лишь притворяемся, будто нашли идеал, и жадно глотаем песок, когда натыкаемся на мираж. Но это место? Оно крепкое. Прочное. Печаль, тоска, боль, которая гложет тебя, когда понимаешь, что шанс упущен… то прекрасные опорные столбы. Это именно те эмоции, которые выдерживают испытание временем.

Я снова почувствовала на себе его взгляд, но не решилась посмотреть на него после такого словесного извержения.

— Мне очень жаль, что он не любил тебя так, как ты того заслуживаешь.

Я поморщилась.

— Не верь всему, что пишут в таблоидах.

— Я не читаю таблоиды. Я знаю, что означают свадебные клятвы, и достаточно узнал о тебе, чтобы понять: ты относишься к ним серьезно.

— Это не имеет значения. — Я снова заправила волосы за уши, прежде чем успела овладеть собой. Его взгляд согревал мою кожу, как физическое прикосновение.

— Ты знала, что человеческий мозг биологически запрограммирован на то, чтобы болезненные переживания запоминались лучше счастливых? — спросил Ной.

Я покачала головой, чувствуя, как здесь, в тени, меня пробирает озноб. Ной придвинулся еще ближе, отдавая мне свое тепло. Судя по его руке, он был горячим, словно печка.

— Это правда, — продолжил он. — Это наш способ себя уберечь: вспомнить, как было больно однажды, и не повторить ту же ошибку.

— Защитный механизм, — пробормотала я.

— Именно. — Ной повернул голову и посмотрел на меня. — Это не значит, что нам запрещено опять браться за дело, когда-то причинившее нам боль. Это значит, что надо преодолеть боль, которую наш мозг не хочет отпускать.

— Какое там было определение безумия? — Я все-таки повернулась к нему и встретила его взгляд. — Делать одно и то же снова и снова, ожидая другого результата?

— Не одно и то же. Каждый раз все по-разному. Не бывает двух одинаковых людей. Любая встреча неповторима. Малейшее изменение приводит к совершенно иным результатам. Мне нравится думать о возможностях как о дереве. Все начинается с одного ствола… — Ной постучал по ближайшему столбу. — Но судьба разделяет его на ветви, и то, что кажется крошечным выбором — пойти налево или направо, — приводит к новому выбору, к новой развилке, и возможности ветвятся бесконечно.

— Например, если бы я не узнала, что Дамиан мне изменяет, я бы до сих пор оставалась с ним? Или если бы у нас был ребенок… — Я замолчала и решительно пресекла эту мысль.

— Возможно. Но сейчас ты на другой ветке, потому что больше не с ним. И даже если эта другая ветка существует лишь в вымышленном царстве возможностей, в этом царстве ты здесь, со мной. — Взгляд Ноя опустился к моим губам. — Мне жаль, что он так с тобой поступил, но не жаль, что тебе известно об этом. Ты заслуживаешь лучшего.

— Прабабушка не хотела, чтобы я выходила за него замуж. — Я переступила с ноги на ногу, но не отодвинулась от Ноя. — Она мечтала, чтобы у меня было так же, как у нее с прадедушкой Джеймсоном. Это не значит, что она не любила прадедушку Брайана. Она его любила.

— Ей потребовалось сорок лет, чтобы преодолеть свою боль. Ведь она была счастлива со вторым мужем?

Я кивнула.

— Она говорила, что да. Но я особо ее не расспрашивала. Мне казалось, это больная тема. Дамиан пару раз попытался выяснить подробности, но он в принципе не отличается деликатностью. Тем не менее, даже будучи замужем за прадедушкой Брайаном, она уходила писать свои книги в беседку. Словно все еще ждала Джеймсона даже спустя столько лет.

— Она была настоящим романтиком. Посмотри на это место… — Ной обвел взглядом беседку. — Ты разве не чувствуешь, что они здесь? Разве не видишь, как они счастливы в некоем вымышленном мире возможностей? В каком-то другом месте, где война не разрывает их на куски?

Я нервно сглотнула, подумав о прабабушке — не такой, какой я ее помнила, а такой, какой она была на той фотографии с прадедушкой Джеймсоном: счастливой, с сияющими глазами, неистово и безрассудно влюбленной.

— Я вижу, — продолжил Ной. — Я вижу, как они прокладывают на лугу небольшую взлетно-посадочную полосу, чтобы он мог летать. Вижу их с кучей детей. Вижу, как он на нее смотрит: будто солнце восходит ради нее. Я вижу их вместе, они живут долго и счастливо. До ста одного года и даже больше.

Прабабушка прожила на год меньше, и, хотя я понимала, что это жадность, именно этого одного года мне так отчаянно не хватило. Из всех прожитых мною лет именно этот год с нею был мне нужен больше всего.

Ной встал прямо напротив меня, почти вплотную. Он смотрел на меня пронзительно, и мне пришлось постараться, чтобы не отвести глаза. Ной слишком многое подмечал, слишком многое видел, рядом с ним я чувствовала себя предельно открытой. Но мое тело определенно не возражало против его близости. Сердце гулко стучало, дыхание сбивалось, кровь буквально кипела.

— Я вижу, как они идут рука об руку на закате, чтобы уединиться на несколько минут. Конечно, после того, как уложат детей спать. Вижу, как она поднимает взгляд от пишущей машинки, когда он проходит мимо. Она знает, что он не торопит. Он дождется, пока она не закончит свою норму на день. Вижу, как они смеются, живут, иногда ссорятся — всегда бурно, но только по делу. Стараются друг друга беречь, поскольку знают, что у них есть. Знают, как это редко бывает и как сильно им повезло встретить такую любовь. Их все еще тянет друг к другу, они все еще занимаются любовью так, словно не в силах насытиться. Они все такие же искренние и открытые, прямолинейные, но нежные. — Ной прикоснулся к моей щеке. Его рука была теплой и твердой. У меня перехватило дыхание, а пульс взлетел до небес. — Джорджия, неужели ты не видишь? Здесь все пропитано ожиданием и надеждой. Это не мавзолей, это обещание, храм той любви.

— Прекрасная история, — прошептала я, желая всей душой, чтобы это была их судьба… или моя.

— Тогда давай отдадим эту историю им.

Я уклонилась от его руки и прошла через беседку, пытаясь собраться с мыслями. Ной сплетал из слов мир, в котором я хотела бы жить, но таков его талант, его работа. Это вымысел, а не реальность.

— Прабабушка этого не хотела, иначе она завершила бы книгу сама. Со счастливым финалом, как во всех прочих книгах, — сказала я. — Ты все еще считаешь, что это вымышленная история с персонажами, которые говорят с тобой и выбирают свои ветки повествования. Но это не так. Это ее собственная история, практически автобиография, и прошлое не изменишь. — Теснота у меня в груди сменилась пронзительной болью. — Описанное тобой… это лишнее подтверждение тому, как хорош ты в своем деле. Но это не то, чего хотела прабабушка. — Я подошла к выходу из беседки и спустилась по лестнице, глядя на верхушки деревьев.

— Чего хотела она? Или чего хочешь ты, Джорджия? — спросил Ной с верхней ступеньки, морща лоб с явным разочарованием.

Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох и опять повернулась к нему.

— То, чего хочу я, имело значение только для одного человека, и ее больше нет с нами. Это все, что я могу ей дать, Ной. В знак уважения к тому, что ей пришлось переживать, и к тому, что они потеряли.

— Обычно ты не выбираешь легких путей!

— Откуда ты знаешь? Ты совершенно меня не знаешь!

— Ты создала стеклянное дерево, вырастающее из воды.

— И что? — Я скрестила руки на груди.

— Сознательно или бессознательно, но в каждой истории, которую я сочиняю, есть частички меня, и я уверен: то же самое происходит у тебя со скульптурой. Это дерево не привязано к земле. Оно не должно было вырасти, но все-таки выросло. И не думай, что я не заметил, как направлен свет. Он проходит прямо сквозь ствол, высвечивая корни внутри. Ведь ты не зря назвала свою работу «Несокрушимая воля».

Он запомнил название?

Я покачала головой.

— Это не про меня. Это про нее. Про них. Если завернуть их историю в красивую подарочную бумажку и прилепить бантик, будь то слезливое воссоединение на вокзале или сцена, как она спешит к нему в госпиталь, это удешевит все, через что прошла прабабушка. Книга должна завершиться здесь, Ной. Прямо здесь, в этой беседке, где Скарлетт ждет мужчину, который к ней не вернулся. И точка.

Он поднял глаза к небу, словно молясь о терпении, и, когда вновь посмотрел на меня, огонь в его взгляде угас.

— Если ты настоишь на своем, книга получит кошмарные отзывы и разочарует ее поклонников, которые сожгут меня на костре за то, что я испоганил наследие Скарлетт Стантон. Именно это все и запомнят, а не ее историю любви и не сотню других моих книг, которые я написал и еще напишу.

Я внутренне ощетинилась. Его книги. Его писательская карьера. Ну конечно.

— Тогда воспользуйся правом отказаться от этой работы и иди дальше своей дорогой.

Сама я так и сделала. В смысле, пошла прочь, не оглядываясь.

Зачем мне оглядываться и смотреть на него? В моей жизни и без того хватало разочарованных взглядов.

— Самое дальнее, куда я пойду, это к себе домой. Я здесь пробуду еще два с половиной месяца, если ты вдруг забыла.

— Удачи в переходе через ручей в таких туфлях! — крикнула я через плечо.

Ной

Скарлетт, моя Скарлетт,

Как ты, любовь моя? Думаешь, у тебя все же получится привезти сюда розы? Будет жаль их бросать, ведь вы с Констанс так старались. Даю тебе слово: когда мы приедем в Колорадо, я построю для тебя сад, который тебе никогда не придется покинуть, и беседку в тенистом лесу, где ты будешь сидеть и писать свои книги в особенно жаркие дни. Я построю твое счастье своими собственными руками. Боже, как я скучаю. Надеюсь, в ближайшие дни я найду для нас жилье, потому что без тебя я схожу с ума. Поцелуй за меня нашего мальчика.

Люблю тебя всей душой,

Джеймсон

Воспользуйся правом отказаться от этой работы.

Нет, такого не будет. Я подписал договор, взял на себя обязательство завершить книгу, и я ее завершу. Я всегда выполняю свои обещания. Но в данном случае выполнять обещание означало сблизиться с единственной женщиной, которую я хочу до безумия и которая бесит меня несказанно.

Это была опасная территория, но я не хотел осторожничать. Я зациклился на Джорджии точно так же, как на этой проклятой книге. Мне нужны они обе. Они так тесно переплетены, что их нельзя разделить. Джорджия так же упрямилась, как Скарлетт при первой встрече с Джеймсоном, но, в отличие от Джеймсона, у меня не было Констанс, которая могла бы помочь.

В отличие от Скарлетт, сердце Джорджии разбито, а доверие предано.

У меня ноль шансов с Джорджией, и с книгой я зашел в тупик.

Джорджия права. Скарлетт — реальный человек, а не вымышленный персонаж. И она искренне любила Джорджию. Если судить по поведению ее матери и уродского бывшего мужа, Скарлетт Стантон, возможно, была единственным человеком на свете, который любил Джорджию по-настоящему, безоговорочно и безусловно.

Именно об этом я размышлял, стоя на крыльце Джорджии с распечаткой своего последнего плана и подарком, который, как я надеялся, придется ей по душе. Я пробыл в Колорадо уже две недели, поднялся на две несложные вершины и со вчерашнего дня успел подготовить две сюжетные линии, которые можно развить. Через несколько дней до дедлайна останется ровно два месяца.

— Привет, — сказала Джорджия с неловкой улыбкой, распахнув дверь.

— Спасибо, что согласилась встретиться.

Когда-нибудь я привыкну к тому, что эти глаза сбивают меня с ног, но сегодня явно не тот день. Джорджия собрала волосы в высокий узел, обнажив длинную точеную шею. Мне сразу же захотелось провести губами по этой шее, а потом… Отставить.

— Нет проблем, проходи. — Она отступила от двери, и я вошел в дом.

— Это тебе. — Я протянул ей обернутый в марлю корневой ком, чтобы она не укололась о шипы на стеблях. — Это английская чайная роза с метким названием «Алый рыцарь Скарлетт». Я подумал, она будет прекрасно смотреться у тебя в саду.

Возможно, это был самый нелепый подарок из всех, которые я дарил, но я выбрал его потому, что не сомневался: эту женщину не тронет никакая бархатная коробочка от лучших ювелиров страны.

— О! Спасибо. — Джорджия улыбнулась, искренне и по-настоящему, и осмотрела растение оценивающим взглядом опытного садовода. Я хорошо знал этот взгляд. У моей мамы точно такой же. — Какая прелесть.

— Всегда пожалуйста. — Я покосился на стол у двери и оглядел вазу. Края стеклянной волны имели такую же пенистую текстуру, как и у дерева в Нью-Йорке. — Ты сама ее сделала, да?

Внимание Джорджии переключилось с розового куста на вазу.

— Да. Сразу по возвращении из Мурано. Я провела там все лето в качестве подмастерья после первого курса.

— Она потрясающая.

Как мог художник, способный создать такую красоту, просто взять и все бросить? И что за мужчина женился на женщине с подобным огнем в сердце, а потом планомерно его гасил?

— Спасибо. Я люблю эту вазу. — Ее взгляд стал мечтательным и тоскливым.

— Ты скучаешь по своему творчеству? По стеклянной скульптуре?

Джорджия кивнула.

— В последнее время — да. Я нашла идеальное место для студии, но не знаю, смогу ли отбить затраты.

— Мне кажется, сможешь. Уверен, у тебя не будет отбоя от покупателей. Черт, да я сам стал бы первым клиентом.

Джорджия посмотрела мне прямо в глаза, и я вновь ощутил то влечение, которое не давало мне спать по ночам, потому что я думал о ней.

— Надо высадить розы в теплице.

— Я пойду с тобой, — предложил я, сглотнув комок нервов, который встал в горле, словно мне снова шестнадцать.

— Хорошо.

Она провела меня через кухню. Мы вышли из дома через заднюю дверь, но вместо того, чтобы направиться прямиком в сад, повернули налево и зашагали к оранжерее на другой стороне внутреннего двора.

Стоило только войти в стеклянный павильон, как меня окатило волной жаркой влажности, почти пробудившей тоску по дому. Размеры и разнообразие цветов в этой оранжерее поистине впечатляли. Пол был вымощен камнем, заросшим мхом, а в самом центре располагался небольшой фонтан, и журчание воды заглушало все звуки снаружи.

— Ты сама здесь все обустроила? — спросил я.

Джорджия отнесла розовый куст к скамейке с горшками, фыркнула и покачала головой.

— Боже, конечно нет. Я более-менее разбираюсь в растениях, но настоящей садовницей была прабабушка. Я наняла профессионального садовника пять лет назад, когда ей самой стало уже тяжеловато справляться.

— В девяносто пять лет, — добавил я.

— Ты бы слышал, как она ругалась. — Улыбка Джорджии была мимолетной, но подействовала на меня как тиски, сжавшие сердце. — Она так на меня разозлилась. Сказала, мол, я сделала совершенно необоснованные выводы о ее здоровье. Я возразила, что просто освобождаю ей время, которое она тратит на поливку.

— Ты сделала необоснованные выводы о ее здоровье. — Я невольно улыбнулся.

— Ей было девяносто пять лет, разве можно меня винить? — Джорджия поставила розовый куст на скамейку. — Высажу его позже.

— Я могу подождать.

Или вообще отложить разговор о моем предложении. Джорджии каким-то образом удалось сделать то, что не удавалось ни универу, ни строгим дедлайнам: она превратила меня в прокрастинатора.

— Ты уверен?

— Абсолютно. И я, конечно, последний человек, который будет тебя учить, как ухаживать за розовыми кустами, но мне показалось, что эти розы — садовые, а не тепличные.

По крайней мере, на картинках в интернете они росли под открытым небом.

— Да, так и есть. Но сейчас почти октябрь. Как-то не хочется сажать их в землю в саду и надеяться, что маленькая корневая система успеет развиться и закрепиться до первых заморозков. — Джорджия открыла большой шкаф рядом со скамейкой и достала оттуда большой керамический горшок и множество маленьких пакетиков.

— Значит, это плохой подарок? — вроде бы пошутил я, но вообще-то мне было невесело. Черт. Почему я об этом не подумал?

Ее щеки чуть покраснели.

— Нет, подарок хороший. Просто до весны этот куст поживет в оранжерее.

— Тебе помочь?

— Ты не против испачкаться? — Она окинула взглядом мои спортивные штаны и лонгслив.

— Я люблю грязные штучки. — Я усмехнулся и пожал плечами.

Джорджия закатила глаза и подтянула повыше рукава рубашки.

— Тогда тащи сюда горшочный грунт.

Я засучил рукава и подошел к шкафу, который оказался гораздо глубже, чем представлялось на первый взгляд. На нижней полке стояло как минимум три разных мешка.

— Какой из них?

— На котором написано «Горшочный грунт».

— На всех написано «Горшочный грунт». — Я приподнял бровь, встретив насмешливый взгляд Джорджии.

Она подошла ближе и, едва не задев мою руку, указала на синий мешок слева.

— Вот этот, пожалуйста.

Наши глаза встретились, и пространство между нами наполнилось электрическим напряжением. Она была так близко, что стоило чуть податься вперед, и я мог бы ее поцеловать… Не то чтобы я собирался совершить столь безрассудный поступок, но, черт возьми, мне ужасно этого хотелось.

— Ясно. — Мой взгляд опустился на ее губы.

— Спасибо.

Джорджия отстранилась, и я заметил, что ее румянец стал гуще. Она тоже неравнодушна ко мне. Но я это понял еще с первой встречи в книжном магазине. И это вовсе не означает, что ей хочется быть со мной.

Я схватил нужный мешок, разорвал верхнюю часть и высыпал землю в большой горшок, на который мне указала Джорджия.

— Отлично. — Она добавила к грунту содержимое маленьких пакетиков и смешала все.

— Мне кажется, это так сложно. — Я завороженно наблюдал, как Джорджия перебирает разные удобрения и отбирает нужные.

— Совсем несложно. — Она пожала плечами и голыми руками посадила в горшок колючий розовый куст. — С растениями намного проще, чем с людьми. Если ты знаешь, с каким растением работаешь, сразу понятно, какой ему нужен уровень кислотности почвы. Какая в принципе требуется почва: обогащенная или дренированная? Предпочитает культура азот или нуждается в повышенном содержании кальция? Любит яркое освещение или частичное? А может, густую тень? С растениями сразу понятно, что именно им нужно, и, если обеспечить их всем необходимым, они будут расти. Они предсказуемы. — Джорджия тщательно разровняла почву в горшке и вымыла руки в маленькой раковине сбоку от шкафа.

— Люди тоже бывают предсказуемыми. — Я убрал в шкаф полупустой мешок. — Если ты знаешь, какие у человека душевные травмы и как именно он их получил, можно предположить, как он себя поведет в похожей ситуации.

— Верно, но как часто ты знаешь о чьих-то травмах еще до того, как начать с ним отношения? Мы же не ходим с предупредительными этикетками на лбу.

Я прислонился к скамейке, пока Джорджия наполняла лейку водой.

— Мне нравится эта идея. Осторожно: нарцисс. Осторожно: слишком импульсивный. Осторожно: слушает Nickelback.

Джорджия рассмеялась, и мое сердце сжалось от пронзительного желания услышать этот смех снова.

— И что было бы написано на твоей этикетке? — спросила она.

— А на твоей?

— Гм… — Джорджия закрыла кран, подняла лейку и принялась сосредоточенно поливать землю под розовым кустом. — Осторожно: проблемы с доверием. — Она обернулась ко мне, выгнув бровь.

Да, так и есть.

— Осторожно: я всегда прав.

Она хмыкнула и отставила лейку в сторону.

— Я серьезно. Мне очень трудно признать, что я в чем-то неправ, даже перед самим собой. А еще я повернут на контроле.

— Ну, ты носишь футболку бейсбольного клуба «Метс». По крайней мере, выбрал правильную нью-йоркскую команду, — улыбнулась Джорджия.

— Я вырос в Бронксе. Там не существует других команд. Я все время забываю, что ты жила в Нью-Йорке.

На фотографиях в Сети я видел лощеную и утонченную Джорджию, а не садовницу с прической «воронье гнездо» и в рваных джинсах. Мне, конечно, не следовало смотреть на ее джинсы, так аппетитно обтягивающие задницу… но я смотрел.

— С того дня, как я вышла замуж, и до того дня, как мы с тобой познакомились. — Она скрестила руки на груди, и ее улыбка померкла. — Так о чем ты хотел со мной поговорить? Потому что я знаю: ты заказал этот розовый куст вовсе не для того, чтобы просто так мне его подарить. Я видела твою этикетку.

Да, маневр не сработал.

— Все верно. — Я почесал затылок. — Хочу заключить сделку.

— Какую сделку? — прищурилась Джорджия.

— В итоге которой я получу больше, чем ты, если по правде. — Я поджал губы, пряча улыбку.

Она удивленно уставилась на меня.

— Ну, ты хотя бы честно признался. Ладно, я слушаю.

— Мне кажется, нам обоим нужно выйти из зоны комфорта, когда речь идет о нашем с тобой взаимодействии и об этой книге. Я не привык, чтобы мне диктовали финалы, не говоря уже о целой истории, поскольку две трети уже написаны. Плюс к тому — ты мне не доверяешь.

Джорджия склонила голову набок и не стала возражать.

— Что конкретно ты предлагаешь?

— Я постараюсь узнать Скарлетт получше. Не только ту Скарлетт, какой она изобразила себя в книге, но и ее настоящую, Скарлетт из жизни. А потом напишу два финала. Как это видится мне и как требуешь ты. Ты прочтешь оба и выберешь тот, который тебе больше понравится. — Я схватил свое эго в удушающий захват, чтобы оно даже не пикнуло.

— А я буду должна… — Джорджия подняла бровь.

— Пойти со мной на скалодром. Это вопрос доверия.

Вот так. Осторожно.

— Ты хочешь, чтобы я доверила тебе свою жизнь? — Она переступила с ноги на ногу: ей явно стало неуютно.

— Я хочу, чтобы ты доверила мне жизнь Скарлетт, но что-то подсказывает мне: начать надо с тебя.

Потому что жизнь Скарлетт была для Джорджии дороже. Вот что я понял после прогулки к беседке и поисков в интернете. Джорджия отчаянно оберегала свою прабабушку и в то же время спокойно дала мужу развод и даже не стала создавать ему трудности, хотя, наверное, могла бы.

— Но окончательное решение все равно остается за мной? — уточнила она, наморщив лоб.

— Да, за тобой. Но ты должна прочитать оба финала, прежде чем принять решение.

Так или иначе я сумею переубедить Джорджию. Мне просто нужно заставить ее прочитать мой вариант.

— Ладно, договорились.

Джорджия

Джеймсон,

Любовь моя. Я никогда в жизни не пожалею, что выбрала тебя. Ты — дыхание у меня в легких и биение моего сердца. Я тебя выбрала сразу и навсегда. Пожалуйста, не волнуйся. Закрой глаза и представь нас в том месте, о котором мне рассказывал: неподалеку от рощи, где проходит излучина ручья. Скоро мы встретимся и вновь обнимем друг друга. Мы будем ждать тебя здесь. Всегда ждать. Всегда твои.

Скарлетт

–Во всей истории дурных затей этой не было равных! — крикнула я Ною с высоты в четыре с половиной метра, прижимаясь к стене скалодрома, где мне точно не место.

Ной ждал неделю, прежде чем заставить меня выполнить мою часть сделки, но легче от этого не становилось.

— Ты говоришь об этом каждые пять минут с тех пор, как начала восхождение, — ответил он. — Теперь посмотри налево, там фиолетовый зацеп.

— Ненавижу тебя, — огрызнулась я, но все-таки потянулась к зацепу. Ной привез меня на скалодром, так что я не болталась на склоне отвесной скалы, но все равно… Хоть на мне и была альпинистская обвязка, однако страховочный трос держал он. — Я думала, у тебя как-то получше с метафорами, раз ты писатель и все такое. Доверься мне, Джорджия. Доверь мне свою жизнь, — постаралась я изобразить интонации Ноя. — Смотри, какой я крутой альпинист и к тому же красавец.

— По крайней мере, ты все еще считаешь меня красавцем.

— Ты ужасен!

Я вскарабкалась на следующий выступ; руки дрожали. Колокол в десяти метрах надо мной шел вторым пунктом в моем мысленном списке всего ненавистного, сразу после самого Ноя. Я ненавидела высоту. Ненавидела слабость в собственном теле с тех пор, как перестала о нем заботиться. Но больше всего я ненавидела невероятно красивого парня, который стоял внизу и держал мой страховочный трос.

— Если так будет проще, я попрошу Зака тебя подстраховать, а потом быстренько поднимусь и поведу тебя сам, — предложил Ной.

— Что? — Я сердито уставилась на него и перевела взгляд на юного работника скалодрома. — Я не знаю никакого Зака. Он выглядит как старшеклассник!

Зак помахал мне рукой.

— Я уже не старшеклассник. Окончил школу в прошлом году.

— Спасибо, дружище, ты очень помог, — проворчал Ной вполголоса, но я все равно услышала. — Но Зак здесь работает, и твоя гибель наверняка испортит ему послужной список, так что, думаю, ты можешь довериться его профессионализму.

— Если ты сдвинешься с места, я скину ботинки, и они стукнут тебя по башке, Морелли!

Я на секунду закрыла глаза, а потом вперила взгляд в серую стену скалодрома прямо передо мной. Смотреть вниз не хотелось совсем.

— Ну, по крайней мере, хоть кому-то ты доверяешь еще меньше, чем мне, — пошутил Ной.

— Это вряд ли. — Я потянулась к зеленому зацепу прямо над моей правой рукой, переставила ногу на следующую подходящую опору и поднялась еще чуточку выше. — С каждой секундой я ненавижу тебя все сильнее. — Я схватилась за следующий зацеп.

— Но ты поднимаешься, — заметил он.

Я дотянулась до ближайшей опоры, переставила ногу и продолжила подъем.

— Мы все равно не решим разногласия по сюжету, потому что я убью тебя сразу, как только спущусь.

До проклятого колокола оставалось всего несколько метров. Когда я в него позвоню, все закончится, и можно будет вернуться домой.

— Я буду сопротивляться, — ответил Ной.

Я не могла не заметить, как крепко он держит трос. Это меня успокоило, ведь я уже поднялась на добрых восемь метров над полом.

— Знаешь, если тебе и вправду невмоготу, давай отменим наш договор. Речь шла о том, чтобы ты мне доверяла, а не о том, чтобы возненавидела меня еще больше.

Не отрывая глаз от колокола, я поднялась еще на треть метра, а потом и выше.

— Ну уж нет! — крикнула я. — Я почти на месте.

— Это точно.

В его голосе слышалась гордость, и я даже глянула вниз. Ной мне улыбнулся, и я поняла, что он действительно за меня рад.

Я сама была далеко не рада, но все равно чувствовала себя уверенной. На что-то способной. Сильной.

Ну, может быть, не такой уж и сильной. Руки и ноги тряслись от усталости, но я схватилась за последний зацеп на маршруте и преодолела последние тридцать сантиметров на одной силе воли.

Динь. Динь. Динь.

— Да! — крикнул Ной.

Звон отдался вибрацией во всем моем теле, проник до самых глубин души и разрушил мои собственные представления о том, что для меня невозможно, а что возможно. Он разбудил во мне нечто, уснувшее задолго до последней измены Дамиана.

Или даже задолго до нашего с ним знакомства.

Я позвонила в колокол еще раз просто потому, что могла. Теперь уже не страшась, что меня подведут, не от желания скорее выполнить свою часть сделки и забыть ее как страшный сон, не из стремления произвести впечатление на человека, который подверг меня этому риску.

На этот раз — чтобы отметить свою победу.

Умом я понимала: это не Эверест. Я поднялась на высоту не больше двенадцати метров, по легчайшему из маршрутов на стене скалодрома, в профессиональной альпинистской обвязке со страховочным тросом, под присмотром сотрудников спортивного центра, которые отвечают за мою безопасность.

Но меня все равно распирало от гордости.

Я еще не разучилась справляться с трудностями.

Прабабушка ушла, Дамиан меня предал, мама вновь меня бросила, но я не сдалась. Я еще шевелю лапками и карабкаюсь вверх.

Пусть я по-прежнему злилась на Ноя и мне хотелось его придушить, я понимала, что оказалась на этой стене, преодолела свой страх и чуть больше поверила в себя только благодаря ему. Именно из-за него во мне возродился интерес к жизни. Из-за него мне опять стало не в тягость просыпаться по утрам.

Не то чтобы я жила ради него, вовсе нет. Просто он заставил меня захотеть жить. Бороться. Стоять на своем. Держаться за собственную позицию, хотя обычно я подчиняюсь желаниям других и иду по пути наименьшего сопротивления, лишь бы не задеть чьи-то чувства.

Может быть, моя жизнь и сгорела в огне, но именно там я сияла, прямо в точке плавления, где можно собрать жидкие останки и превратить их во что-то прекрасное. Мне снова хотелось заняться скульптурой. Хотелось гнуть и растягивать раскаленное стекло, подчиняя его своей воле. Мне хотелось получить еще один шанс быть счастливой. Тут я невольно взглянула на Ноя. Мне хотелось… скорее спуститься на землю, потому что… ой, мамочки… я же так высоко!

— Ладно, — крикнула я. — Как мне отсюда спуститься?

— Я спущу тебя сам.

— Что ты сделаешь?

Я опять посмотрела вниз. Черт, черт, черт… это был Эверест. Казалось, что до земли миллион километров. С чувством уверенности в себе я как-то поторопилась. Мне надо было немедленно слезть с этой штуки.

— Я тебя спущу, — повторил Ной, очень четко выговаривая слова, как будто я не испугалась, а просто не поняла его с первого раза.

— И как именно это произойдет? — Я еще крепче ухватила зацепы, до побелевших костяшек пальцев.

— Легко, — сказал Ной. — Ты сидишь на обвязке, упираешься в стену ногами и как бы шагаешь вниз, а я медленно спускаю тебя на тросе.

Я моргнула и снова глянула вниз.

— То есть мне надо просто расслабиться, получать удовольствие и верить, что ты меня не уронишь?

— Именно так. — Он улыбнулся бессовестно очаровательной улыбкой, впервые за все время нашего с ним знакомства она показалась мне не такой уж и чарующей.

— А если трос оборвется?

Улыбка Ноя погасла.

— А если случится сильное землетрясение?

— У нас ожидается землетрясение? — Мои мышцы протестующе ныли, пока я держалась на этой проклятой стене, распластавшись по ней, как какая-то ящерица.

— Ты боишься, что я тебя уроню? — спросил Ной.

— Так тебе будет проще закончить книгу по-своему.

— Тут есть доля правды, — задумчиво произнес он. — И я уверен, что подозрения в предполагаемом убийстве поспособствуют росту продаж.

— Ной!

В этом не было ничего смешного, и все же он меня дразнил.

— Вероятность землетрясения гораздо выше, чем вероятность, что я тебя уроню. — Теперь в его голосе явственно слышалось раздражение, но, когда я снова глянула на него, на его запрокинутом кверху лице читалось только терпение. — Пока я рядом, с тобой ничего не случится, Джорджия. Ты должна мне доверять. Я тебя удержу.

— А мне нельзя просто спуститься?

Вряд ли это так сложно, да?

— Конечно, можно. Если ты хочешь, — ответил Ной, почему-то понизив голос.

— Да, — прошептала я себе под нос. — Я просто слезу вниз.

Спускаться легче, чем подниматься, ведь правда?

Мышцы болели, меня била мелкая непрестанная дрожь, но я все же смогла переставить ногу на прежнюю точку опоры.

— Вот видишь? Все не так плохо, — пробормотала я вслух.

Туго натянутый страховочный трос — крепкий трос — обеспечивал мне поддержку, когда я поочередно передвинула руки и потянулась вниз левой ногой. А потом нога соскользнула с выступа. Я пронзительно вскрикнула и начала падать. Но трос меня удержал и, сорвавшись буквально на несколько сантиметров вниз, я повисла в воздухе параллельно стене.

— Как ты? — спросил Ной, и его голос чуть дрогнул.

Я сделала пару глубоких вдохов, стараясь унять бешеное сердцебиение. Ремни слегка впились в кожу под пятой точкой, но в остальном все было неплохо.

— Мне немного неловко, — нехотя призналась я, чувствуя, как жар приливает к и без того разгоряченным щекам. — А так-то нормально.

— Все еще хочешь спуститься сама? — спросил Ной, но без всякой издевки.

Я попыталась схватиться за ближайшие зацепы и поморщилась, глядя на свои руки, которые неудержимо тряслись. Сказать по правде, если бы Ной собирался меня уронить, то уже давно бы уронил.

— Значит, мне надо просто сидеть на обвязке? — спросила я, мысленно молясь всем богам, чтобы Ной оказался не из тех мужчин, которые никогда не преминут ткнуть тебя носом в твои же ошибки: «А что я тебе говорил?»

— Упрись ногами в стену, — скомандовал он.

Я сделала, как он сказал.

— Держись за трос. Двумя руками.

Я снова сделала, как было велено.

— Хорошо, — похвалил Ной. — Сейчас я спущу тебя вниз. Мне нужно, чтобы ты просто сидела в обвязке и перебирала ногами по стене. Все ясно?

Его голос был сильным, уверенным и спокойным, как и он сам. Даже не знаю, что нужно сделать, чтобы разозлить Ноя Морелли всерьез. Конечно, я неоднократно выводила его из себя, но даже в самых неприятных спорах он никогда не срывался. В отличие от Дамиана, который часто хлопал дверью и орал, если все шло не так, как хотелось ему.

— Все ясно, — отозвалась я, одарив Ноя дрожащей улыбкой.

— Я не хочу, чтобы ты испугалась, поэтому мы пойдем на счет три. Медленно и спокойно.

Я кивнула.

— Раз, два, три, — отсчитал он и чуть опустил трос, так чтобы я полностью села в обвязке. — Прекрасно. Теперь идем вниз.

Ной принялся медленно приспускать трос, и я «пошла» вниз. Уже через пару секунд я поймала ритм, и все стало не так уж и плохо. Бросая вызов силе тяжести, я испытывала настоящий восторг — видимо, от прилива адреналина, — особенно когда принялась безбоязненно подражать другому скалолазу, который спускался на дальнем конце стены смешными короткими рывками.

Когда до земли оставалось всего ничего, я подняла голову и посмотрела на колокол, в который только что позвонила. Он казался таким далеким, практически недостижимым, и все-таки я была там, на самом верху.

Все потому, что Ной был полон решимости заслужить мое доверие.

И он его заслужил.

К тому времени, как ноги коснулись земли, я широко улыбалась.

— Это было потрясающе! — Я обняла Ноя от избытка чувств, а он крепко прижал меня к себе и приподнял над полом.

— Ты была потрясающей, — поправил он.

Он поднял меня так легко, словно я весила не больше пушинки. От него настолько хорошо пахло, что я не смогла удержаться: уткнулась носом ему в шею и вдохнула этот восхитительный запах. Уникальное сочетание одеколона с нотками сандала и кедра, пряного мыла и капельки пота. Именно так и должно пахнуть от мужчины, и это был естественный аромат Ноя. Подлинный и натуральный, а не созданный путем многих усилий. Дамиан заплатил бы тысячи долларов, чтобы пахнуть так же, как Ной.

Не надо их сравнивать.

Я слегка отстранилась, посмотрела ему в глаза и прошептала:

— Спасибо.

Ной улыбнулся самой неотразимой и сексуальной улыбкой на свете.

— Меня-то уж точно не за что благодарить, — сказал он, глядя на мои губы. — Ты сама справилась.

О черт. Ной действительно не из тех мужчин, в чьем лексиконе неизменно присутствует сакраментальная фраза: «А что я тебе говорил?» И поэтому он мне нравился еще больше. Я хотела его еще больше.

Пространство буквально звенело от напряжения, словно между нами туго натянулась невидимая нить. Как будто нас связывал не только страховочный трос, но и что-то еще. Между нами что-то происходило, и как бы отчаянно я ни боролась с нарастающим чувством, как бы часто мы с Ноем ни сшибались лбами из-за бабушкиной книги… он лишь сильнее меня привлекал.

Его глаза загорелись, и он еще крепче стиснул меня в объятиях.

Наши губы были так близко…

— Вы уже все? — раздался звонкий детский голосок.

Я удивленно уставилась на девочку лет семи, вряд ли больше.

— Можно я поднимусь здесь, если вы уже все? — спросила она с надеждой в глазах.

— Да, конечно, — ответила я.

Ной поставил меня на землю и одним ловким движением отцепил страховочный трос от моей обвязки. Боже, какие у него красивые сильные руки! Его бицепсы взбугрились под короткими рукавами футболки. Хорошо, что футболка была эластичной, иначе она бы точно прорвалась.

— Спасибо, — повторила я

— Ты все сделала сама. Я только немножко подстраховал. — Густой низкий тембр его голоса отозвался во мне сладкой дрожью.

— Я на страховке, — раздался еще один голос. Девочка-подросток, видимо старшеклассница, заняла место Ноя, а младшая уже крепила трос к своей обвязке. — Залезай.

— Лезу, — ответила малышка и буквально взлетела вверх по стене, словно ее укусил радиоактивный паук.

— Не может быть! — пробормотала я.

Девочка за считаные минуты преодолела маршрут, на который у меня ушло полчаса.

Ной тихо рассмеялся.

— Еще несколько тренировок, и ты сможешь так же.

Я бросила на него взгляд, полный скепсиса.

— Ты ни разу не сорвалась на пути вверх. — Он потянулся к моему лицу медленно, чтобы дать мне возможность отстраниться. Я не отстранилась. — Для первого восхождения это потрясающий результат. — Ной взял слегка влажную от пота прядку волос, выбившуюся из моего хвоста, и заправил ее мне за ухо.

— У меня нет проблем с движением к цели, — тихо ответила я. — Но мне всегда страшно упасть.

Я вдруг поняла, что так и есть. Одно дело — шутить с Хейзел о восстановлении душевного равновесия после развода посредством легкой интрижки с красавчиком Ноем, и совсем другое — потерять голову не только из-за его тела, хотя оно действительно великолепно. Влюбиться в Ноя Морелли очень легко.

— Я тебя удержал. — Он не улыбался, не пытался заигрывать, но это было не важно. Правда сама по себе опьяняла.

Он меня удержал.

— Да, — тихо ответила я.

— Не хочешь подняться еще разок? — Уголки его губ дернулись вверх в намеке на улыбку.

Я рассмеялась.

— Даже если бы я и хотела, мои руки категорически против. Они как разваренные макаронины. — Я чуть приподняла кисти, демонстрируя, какие они вялые и обессиленные.

— Позже я сделаю тебе массаж, — пообещал Ной со своей фирменной неотразимой улыбкой.

Я представила его руки на своей коже, и у меня перехватило дыхание.

— Можешь встать на страховке, — предложил он, прервав мои грезы.

— Руки — разваренные макаронины, — напомнила я.

— Не волнуйся, спусковое устройство сделает все за тебя.

— Ты так спокойно доверишь мне свою жизнь? — спросила я, стараясь не слишком уж откровенно пялиться на его длинные ресницы и соблазнительный контур губ.

— Я доверил тебе свою писательскую карьеру, а это для меня практически одно и то же, так что да. Я спокойно доверю тебе свою жизнь. — В пристальном взгляде Ноя читался явный вызов, и я ощутила его как толчок в сердце, очень болезненный и в то же время живительный.

Он действительно рискнул всем ради книги. Уехал из обожаемого города и был готов провести несколько месяцев своей жизни в Поплар-Гроув, чтобы довести дело до конца.

В тот момент я поняла две вещи о Ное Морелли.

Во-первых, писательская карьера для него всегда будет на первом месте. Все остальное, что он любил, отходит на второй план.

Во-вторых, у нас с ним диаметрально противоположный подход к распределению доверия. Он доверял людям сразу и ждал отдачи. Мое доверие надо было сперва заслужить. И Ной его более чем заслужил.

Наверное, пора начинать доверять и себе тоже.

— Ладно, показывай, что надо делать.

Когда он привез меня домой, я первым делом позвонила Дэну. И уже через час стала новой владелицей магазина мистера Наварро.

Сегодня был очень насыщенный день.

Ной

Скарлетт,

Нас опять разделяют тысячи километров, которые кажутся бесконечными теми одинокими ночами, когда я думаю о тебе в ожидании возможности снова быть вместе. Ты так много отдала ради меня, и вот я вновь прошу тебя бросить все и последовать за мной. Обещаю: как только эта война закончится, я никогда не дам тебе пожалеть, что ты выбрала меня. Ни на долю секунды. Я наполню радостью твои дни, а ночи — любовью. У нас впереди еще столько всего, главное — продержаться еще чуть-чуть…

–Я принес обед, — крикнул я Джорджии из прихожей. Признаться, мне было немного неловко входить в дом Скарлетт Стантон без стука, но я выполнял указания хозяйки. Начиная с прошлой недели мы проводили вместе все вечера на «занятиях в Университете имени Стантон», как она это называла.

— Слава богу, я умираю от голода. — Ее голос донесся из кабинета.

Я вошел в комнату и застыл на пороге. Джорджия сидела на полу рядом с письменным столом своей прабабушки в окружении картонных коробок и стопок фотоальбомов. Она даже сдвинула кресла к стене, чтобы освободить место.

— Ого!

Она подняла глаза и радостно мне улыбнулась. Черт. В одну секунду мои мысли переключились с ее прабабушки и книги, на которую я поставил свою карьеру, на саму Джорджию. Только на Джорджию и ни на что, кроме Джорджии.

Что-то изменилось между нами в тот день, когда мы ездили на скалодром. Помимо ощущения, что теперь мы работаем в одной команде, появилась какая-то обостренная осознанность и нацеленность друг на друга, словно где-то включился обратный отсчет. Я не знаю, как еще описать это предельное сексуальное напряжение. С того дня каждое наше прикосновение было размеренным и осторожным, будто мы спички на складе петард и любое слишком сильное трение может привести к взрыву.

— Устроим пикник? — предложила Джорджия, указав на пол рядом с собой.

— Я только за.

Я пробрался через разбросанные по всей комнате воспоминания и сел возле нее.

— Извини, — смущенно пробормотала она. Ее свитшот с широким вырезом сползал с плеча, обнажив сиреневую бретельку бюстгальтера. — Я искала ту фотографию из Мидл-Уоллоп, о которой я тебе говорила, и слегка увлеклась.

— Не извиняйся.

Теперь мы не только обедали вместе. Джорджия впустила меня в настоящую сокровищницу семейной истории. Если это не значит «открыться», то я даже не знаю, что это такое. Мы прошли долгий путь с той поры, когда она постоянно бросала трубку, не желая со мной разговаривать. Все в этой женщине было мягким, начиная с волос, собранных на затылке в небрежный узел, до бесконечно длинных скрещенных ног. Голых ног в коротких домашних шортах. В ней не осталось ничего от холодной Снежной королевы.

— Я нашла фотографии и не удержалась. — Джорджия улыбалась, глядя на открытый фотоальбом, который лежал у нее на коленях, а я вынимал из пакета коробки с едой.

— Тебе без помидоров, — сказал я, протягивая ей сэндвич.

Я не мог вспомнить, какой кофе пила моя последняя девушка: с сахаром или без, — но запомнил все предпочтения Джорджии Стантон с первого раза, даже не прилагая усилий. Кажется, я крепко влип.

— Спасибо. — Она указала на стол у нас за спиной. — Чай со льдом, без сахара.

— Благодарю. — Похоже, я не единственный подмечал мелкие подробности.

— Мне непонятно, как можно пить несладкий чай, но каждый сходит с ума по-своему. — Джорджия пожала плечами и перевернула страницу в альбоме.

— Это ты? — Я слегка наклонился вперед, глядя ей через плечо. Не знаю, что это было, ее шампунь или духи, но легкий цитрусовый аромат ударил мне в голову, а также в некоторые другие части тела, которые следовало держать под жестким контролем в присутствии Джорджии.

— Как ты догадался? — удивился она. — Тут даже не видно моего лица.

— Я узнал Скарлетт, и вряд ли здесь была еще одна девочка в костюме принцессы — дочки Дарта Вейдера.

На фотографии Скарлетт смотрела на Джорджию — принцессу Лею — с гордой улыбкой, как на всех других снимках, где они были вместе.

— Это верно, — улыбнулась Джорджия. — В том году меня явно тянуло на темную сторону.

— Сколько тебе было лет?

— Семь. — Она сморщила лоб. — Если я правильно помню, мама приехала погостить перед тем, как бракосочетаться с мужем номер два.

— Сколько у нее было мужей? — Я не то чтобы осуждал ее мать, просто у Джорджии было такое лицо, что меня поневоле взяло любопытство.

— Пять браков, четыре мужа. — Джорджия перевернула страницу. — Она дважды выходила замуж за мужа номер три, но они, кажется, опять развелись, потому что сейчас она воссоединилась с мужем номер четыре. Честно сказать, давно не слежу за ее личной жизнью.

Да, я бы тоже не уследил.

— В любом случае тебе нужны фотографии сороковых годов, а тут в основном я… — Она хотела закрыть альбом.

— Я бы хотел посмотреть.

Все, что угодно, лишь бы лучше ее понять.

Джорджия взглянула на меня как на сумасшедшего.

— Ну, тут тоже есть Скарлетт.

Жалкое оправдание.

— Да. Ну ладно. И давай есть, пока не остыло. — Она указала на мой гамбургер, который я вытащил из пакета, но пока даже не развернул.

Мы ели и листали альбом, заполненный фотографиями из детства Джорджии. Одиночные снимки. Снимки с Хейзел или Скарлетт. И почти нет фотографий с Эйвой. В основном Джорджия выглядела счастливым ребенком и всегда улыбалась. В саду, на лугу, у ручья. На презентациях книг Скарлетт в Париже и Риме…

— А в Лондоне вы не были? — спросил я и перелистнул страницу назад, чтобы убедиться, что ничего не пропустил. Нет, только Скарлетт и Джорджия — у нее не хватало двух передних зубов — на фоне Колизея.

— Она ни разу не возвращалась в Англию, — тихо проговорила Джорджия. — Это снимки с ее последнего книжного тура. Но она писала еще десять лет. Говорила, что это отличное средство от старческого маразма. А как у тебя с этим делом?

— У меня? Думаешь, мне грозит старческий маразм. Сколько, по-твоему, мне лет?

Она рассмеялась.

— Я знаю, что тебе тридцать один. Я имела в виду, ты тоже будешь писать до девяноста лет? — Джорджия легонько толкнула меня локтем.

— А, в этом смысле. — Я почесал в затылке, пытаясь представить то время, когда я перестану писать. — Наверное, я буду писать до конца своих дней. А вот буду ли публиковаться — это уже другой вопрос.

Написать книгу и пройти через процесс публикации — это две разные вещи.

— Понимаю…

Как человек, знакомый с книгоизданием не понаслышке, она действительно должна была понимать.

Еще одна страница, еще одна фотография, еще один год. Джорджия ослепительно улыбалась, склонившись над праздничным тортом — с двенадцатью свечами, — а рядом с ней стояла Эйва.

На следующем снимке, сделанном, судя по всему, несколько недель спустя, свет в глазах Джорджии погас.

— Ты не спросишь, почему меня растила прабабушка, а не мама? — Она быстро взглянула на меня и сразу отвела взгляд.

— Ты не обязана ничего объяснять.

— Правда? — тихо спросила она.

— Конечно. — Я уже знал достаточно, чтобы собрать все воедино. Эйва родила Джорджию, когда училась в выпускном классе. И совершенно не подходила для роли заботливой матери. — Вопреки твоему опыту общения со мной по поводу книги, я не имею привычки выпытывать информацию у женщин, которые не хотят ею делиться.

Я внимательно изучал ее лицо, пока она смотрела куда угодно, только не на меня.

— Даже если это поможет лучше понять прабабушку? — Джорджия беспечно перевернула страницу альбома, словно ее не волновал мой ответ, но сразу было понятно, что равнодушие наигранно.

— Я обещаю, что никогда не возьму ничего, что ты сама не захочешь отдать. От всего сердца. — Мой голос чуть дрогнул.

Она подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. Наши лица оказались так близко, что, будь на месте Джорджии любая другая женщина, я бы поцеловал ее не задумываясь. Отдался бы на волю влечения, которое переросло все мыслимые пределы. Даже не знаю, как это назвать. Это была уже не пресловутая искра, не разряд электричества, бьющий в сердце. Не простое телесное вожделение и не всплеск всепоглощающего желания. Разделявшие нас сантиметры пространства были пронизаны даже не страстью, а острой потребностью, чистой и первозданной. Теперь уже не стоял вопрос «если». Только «когда». Я видел, как в глазах Джорджии отражалась внутренняя борьба — хорошо мне знакомая, потому что я вел точно такую же войну с неизбежностью.

Ее взгляд задержался на моих губах.

— А если я от всего сердца хочу отдать? — прошептала она.

— Ты уверена? — Каждый мускул в моем теле напрягся, блокируя почти неконтролируемый импульс узнать, какова она на вкус.

Ее щеки раскраснелись, дыхание сбилось. Джорджия отвела взгляд и снова уставилась на фотоальбом у себя на коленях.

— Я расскажу тебе все, что ты хочешь знать.

Она перелистнула несколько страниц и остановилась на свадебных фотографиях, не профессиональных, а любительских и поэтому честных.

— Ты здесь очень красивая.

Но меня поразило другое. В день свадьбы Джорджия смотрела на своего жениха с такой искренней и откровенной любовью в глазах, что меня захлестнула волна совершенно иррациональной ревности. Этот мерзавец не стоил ее любви. Он не стоил ее доверия.

— Спасибо. — Она перевернула страницу и показала мне снимки с праздничного банкета. — Забавно, но сейчас, когда я думаю о том дне, то в основном вспоминаю, как Дамиан обхаживал всех, кого мог, из бабушкиного круга общения. — Джорджия произнесла это легко, словно в шутку.

Я сморщил лоб. Сколько времени понадобилось Элсворту, чтобы потушить ее пламя?

— Ты чего хмуришься? — спросила она.

— На этих снимках ты совсем не похожа на Снежную королеву. Не понимаю, как кому-то могло прийти в голову, что ты холодная?

— В то время я была глупенькой, и наивной, и полной светлых надежд. — Джорджия перевернула страницу и показала снимок, где жених и невеста идут к машине под ливнем мыльных пузырей. К машине, которая их увезет в свадебное путешествие. — Прозвище появилось гораздо позже, но в тот первый раз, когда я узнала, что он мне изменяет, во мне… — Она вздохнула и снова перевернула страницу. — Во мне что-то сломалось.

— С Пейдж Паркер? — предположил я.

Джорджия фыркнула:

— Боже. Конечно нет.

Она принялась сосредоточенно разглядывать фотографии, а я смотрел на ее лицо.

— Тогда он не был таким беспечным. На актрисах попадаешься, на восемнадцатилетних ассистентках — нет. — Она пожала плечами.

— А сколько раз…

Вопрос вырвался прежде, чем я успел себя остановить. Это не мое дело, сколько раз ей изменял Элсворт. Будь я женат на Джорджии, я бы только и делал, что доставлял ей удовольствие в нашей постели, и уж точно даже не думал бы о других женщинах.

— Слишком много, — тихо ответила Джорджия. — Но я не стала говорить прабабушке, что у меня не случилось такой же великой любви, как у нее с прадедушкой Джеймсоном. Она мечтала, чтобы я была счастлива. И она тогда перенесла первый инфаркт. Мне не хотелось ее волновать. И наверное, признаться, что я совершила ту же ошибку, что и моя мама, было… непросто.

— Поэтому ты с ним осталась.

Еще один кусочек головоломки под названием «Джорджия» встал на место. Железная воля.

— Я приспособилась. Я, в общем, привыкла, что меня бросают. — Она провела большим пальцем по фотографии, и я невольно взглянул на снимок. Яркое осеннее дерево в хорошо знакомом мне месте — Центральном парке Нью-Йорка. Джорджия стояла между Дамианом и Эйвой, обнимая обоих, но ее улыбка была бледной тенью той, прежней улыбки всего несколько лет назад. — Есть предупреждение. Тихий всхлип, который издает сердце, когда впервые осознаёт, что с человеком, которому ты доверял, больше не безопасно.

Я стиснул зубы.

Джорджия перевернула страницу. Еще один снимок, еще одно великосветское мероприятие.

— Это не звон разбитого сердца. Разбитое сердце легко починить, если найти все осколки. По-настоящему сокрушить душу… тут нужна определенная степень… насилия над собой. В ушах отдается отчаянный хриплый вздох. — Она все еще листала альбом. — Как будто ты судорожно хватаешь ртом воздух, задыхаясь у всех на виду. Задушенный жизнью и чьими-то подлыми, эгоистичными решениями.

— Джорджия, — прошептал я.

У меня в животе все завязалось узлом, а сердце сжалось от того, сколько горечи, боли и гнева содержалось в ее словах. Сейчас мы смотрели на фотографию с красной дорожки на премьере «Крыльев осени», где Дамиан обнимал жену за талию, как трофей. Ее улыбка на снимке была ослепительной, но взгляд — тусклым и совершенно пустым. Джорджия замерзала прямо у меня на глазах, на каждой следующей фотографии чуть холоднее, чем на предыдущей.

— Самое страшное, — проговорила она, чуть тряхнув головой и насмешливо улыбнувшись, — что далеко не всегда понимаешь: этот внутренний всхлип — первый признак того, что тебя убивают. Или ты сам себя убиваешь. Не замечаешь происходящего, пока воздуха для дыхания становится все меньше и меньше. Слышишь свой судорожный вдох и убеждаешь себя, мол, ты еще не сломался — ты еще дышишь. И значит, все еще можно исправить. И ты продолжаешь бороться за каждый вдох. За тот воздух, который еще остается. — Глаза Джорджии заблестели от слез, но она запрокинула голову, чтобы их сдержать, и продолжила листать альбом. — Продолжаешь барахтаться и бороться, ведь эта фатальная, глубоко укоренившаяся в тебе тварь, называемая любовью, категорически не желает отдать концы с одного выстрела. Это было бы слишком уж милосердно. Настоящую любовь нужно задушить своими руками, долго-долго держать под водой, пока она не перестанет брыкаться. Это единственный способ ее убить.

Джорджия листала альбом дальше: калейдоскоп красочных снимков, которые она наверняка отбирала с особой тщательностью, чтобы отправить Скарлетт и создать иллюзорную ложь о счастливом браке.

— И когда ты наконец понимаешь, что произошло, когда прекращаешь бороться, то оказываешься уже на такой глубине, откуда просто не выплыть к поверхности. Тебе уже не спастись. А зрители смотрят, зрители говорят, мол, надо стараться и выплывать, ведь это всего лишь разбитое сердце, но тот крошечный огонек, который еще остается от твоей души, он слишком слаб. Ему не пробиться сквозь толщу воды. И ты встаешь перед выбором: либо сдаться и умереть, и тогда тебя назовут слабой, либо научиться дышать под водой и превратиться в бездушное чудовище. В Снежную королеву.

Джорджия остановилась на последней фотографии в альбоме. Еще одна кинопремьера, состоявшаяся за два месяца до смерти Скарлетт. Остальные страницы были сокрушительно пусты.

Мои руки сами собой сжались в кулаки. Вообще-то, я человек мирный, но, попадись мне сейчас Дамиан Элсворт, я бы избил его в мясо.

— Клянусь, я никогда не сделаю тебе больно. Я не такой, как он. — Я выжимал из себя каждое слово, надеясь, что она мне поверит.

— Я не говорила, что это он сделал мне больно, — прошептала Джорджия и нахмурилась в замешательстве.

В дверь позвонили, и мы оба вздрогнули от неожиданности.

— Я открою, — предложил я, поднимаясь на ноги.

— Я сама. — Джорджия резко вскочила, альбом соскользнул с ее коленей, и она бросилась к двери, легко лавируя между коробками и стопками фотоальбомов.

Когда я вышел в коридор, Джорджия уже расписывалась за посылку. Если бы я не сидел рядом с ней, то никогда бы не подумал, что еще минуту назад она чуть не расплакалась, изливая мне душу. Улыбка Джорджии буквально сияла, пока она вела вежливую беседу с курьером.

Тот вручил ей большую картонную коробку, которую ей пришлось обхватить двумя руками. Джорджия попрощалась с курьером, закрыла дверь бедром и поставила груз на столик в прихожей.

— Это из нотариальной конторы, — сказала Джорджия с такой счастливой улыбкой, что я на миг испугался, уж не сошла ли она с ума. Никто так не радуется посылкам от нотариуса. — Подожди полминутки, мне нужны ножницы.

— Вот, держи. — Я достал из кармана свой верный многофункциональный нож и выдвинул лезвие. — Ты вроде бы говорила, что сделка по мастерской завершится через две недели.

Мне не терпелось увидеть ее новые работы.

— Спасибо. — Джорджия взяла нож и с детским ликованием разрезала скотч на коробке. — Это не для мастерской. Она присылает мне что-нибудь каждый месяц.

— Нотариус?

— Нет, прабабушка, — сказала Джорджия, открывая коробку. Я никогда раньше не видел, чтобы она улыбалась так искренне и лучезарно. — Скарлетт оставила распоряжение и подарки для меня. Пока что посылки приходят примерно раз в месяц, но я не знаю, сколько их будет.

— Это круче всего, что я слышал.

Джорджия вернула мне нож, и я убрал его обратно в карман, убедившись, что лезвие защелкнуто до упора.

— Да, — согласилась она, вынимая из конверта открытку. — «Дорогая Джорджия, теперь, когда меня нет, тебе придется быть ведьмой вместо меня. Люблю тебя всем сердцем, твоя прабабушка».

Мои брови взлетели вверх при упоминании ведьмы. Джорджия рассмеялась и вынула из коробки остроконечную ведьминскую шляпу.

— Она всегда наряжалась ведьмой, когда раздавала детишкам конфеты на Хеллоуин. — Джорджия нахлобучила шляпу на голову и продолжила разбирать посылку.

Точно. До Хеллоуина ровно две недели. Время летело, дедлайн стремительно приближался, а я еще толком и не садился писать. Хуже того: у меня осталось всего полтора месяца с Джорджией, если я намерен сдать рукопись в срок. А я от своих намерений не отступал.

— Она прислала тебе ведьминскую шляпу и целую упаковку двойных батончиков «Сникерс»? — спросил я, заглянув в коробку, и вдруг почувствовал какую-то странную связь со Скарлетт Стантон.

Джорджия кивнула.

— Хочешь? — Она вынула из коробки батончик и помахала им у меня перед носом.

— Конечно. — Я хотел Джорджию, но был согласен и на конфету.

— Это были ее любимые шоколадные батончики, — сказала она, когда мы одновременно разорвали обертки. — Прабабушка говорила, что в Англии они назывались «Марафон». Ты даже не представляешь, на скольких страницах ее рукописей остались отпечатки пальцев, испачканных в шоколаде.

Мы с Джорджией вернулись в кабинет.

— Рукописей, отпечатанных на этой машинке.

— Да. — Она обернулась и пристально на меня посмотрела.

— У меня все лицо в шоколаде? — спросил я, откусив еще кусочек батончика.

— Ты должен писать книгу здесь.

— Так я и пишу. Я ни за что на свете не вернусь в Нью-Йорк без готовой рукописи. Иначе Адам просто не выпустит меня из самолета.

Адам звонил мне каждый день, но я не брал трубку. Если так пойдет дальше, он сам примчится сюда.

— Нет, в смысле здесь. — Джорджия указала на письменный стол Скарлетт. — В бабушкином кабинете. За ее столом. Где она написала начало.

Я растерянно моргнул и уточнил:

— Ты хочешь, чтобы я работал в ее кабинете?

Она откусила еще кусочек батончика, кивнула и обвела взглядом комнату.

— Ага.

— У меня не совсем обычный график…

Но зато у меня появится возможность проводить больше времени с Джорджией.

— Ну и что? У тебя есть ключ. Я в любом случае не всегда буду дома. Мне надо обустраивать мастерскую и выставочный зал. А если ты вдруг совсем припозднишься, то переночуешь в гостевой спальне, чтобы не бегать туда-сюда. — Джорджия пожала плечами. — Мне кажется, это самый удобный вариант. — Она обошла стол и выдвинула кресло Скарлетт. — Давай-ка, присядь, и посмотрим.

Я быстро доел батончик, выбросил обертку в мусорную корзину рядом с массивным столом вишневого дерева и… застыл в нерешительности. Это был стол Скарлетт. Пишущая машинка Скарлетт.

— Ты же бережешь этот стол как музейную ценность — пробковые подставки и все такое.

— Да, подставки придется использовать. Это не обсуждается. — Она похлопала ладонью по спинке кресла и рассмеялась. — Садись. Оно не кусается.

— Да. — Я обошел стол, опустился в большое офисное кресло и пододвинул его ближе к столу. Справа от меня стоял закрытый ноутбук Джорджии, а слева — легендарная пишущая машинка.

— Если тебе хватит смелости… — Джорджия провела пальцами по клавишам.

— Нет, лучше не надо. Во-первых, я наверняка ее сломаю. А во-вторых, я вношу много правок по ходу работы и совершенно не представляю, как это делать на пишущей машинке. Обычно я не ищу легких путей, но тут я пас. — Мой взгляд остановился на картонной коробке, стоящей на краю стола. На ней было написано толстым черным маркером: «НЕЗАКОНЧЕННОЕ». — Это…

— Оригинал? Да. — Она пододвинула коробку поближе ко мне. — Можешь ознакомиться. Но мое изначальное условие останется прежним. Оригиналы должны оставаться в доме.

— Помню.

Я благоговейно откинул крышку и переложил стопку листов на полированную поверхность стола. Скарлетт Стантон собственноручно напечатала эти страницы, и мне предстояло закончить начатую ею книгу. Невероятно.

Рукопись была толстой, и не только из-за количества листов, но и из-за качества самой бумаги. Я быстро ее пролистал.

— Потрясающе.

— У меня есть еще семьдесят три такие же коробки, — поддразнила Джорджия, прислонившись бедром к краю стола.

— Тут прямо видно, как она это писала, а потом переписывала. Все страницы разной степени старения. Видишь? — Я вытащил из стопки два листка из второй главы, где Джеймсон подошел к Скарлетт и Констанс, отдыхавшим на лужайке у женской казармы в Мидл-Уоллопе. — Эта страница — наверняка изначальный оригинал. Она пожелтела от времени, и бумага не самая качественная. Этой странице… — Я взмахнул листом и улыбнулся, разглядев на краю смазанное пятно от шоколада. — Этой странице лет десять, не больше.

— Так и есть. Прабабушке нравилось исправлять текст, добавлять новые подробности. — Джорджия оперлась руками о стол. — Мне кажется, что ей нравилось жить на этих страницах, где он жив и они вместе. Потихонечку дописывать маленькие кусочки воспоминаний и держать дверь открытой, чтобы всегда можно было вернуться. Вот почему ей не хотелось заканчивать книгу.

Это я понимал. Когда завершаешь работу над книгой, наступает пора прощаться с персонажами. Но для Скарлетт это были не просто персонажи. Ее сестра. Ее любимый мужчина. Я прочитал несколько предложений с первой страницы, а затем со второй.

— Черт, тут прямо видно, как развивалось ее писательское мастерство.

— Правда? — Джорджия подошла ближе и чуть наклонилась, чтобы разглядеть страницы.

— Да. У каждого писателя свой стиль изложения, вплоть до структуры предложений. Смотри сюда. — Я указал на одну фразу на первой странице. — Стиль как бы обрубленный, чуть резковатый. А здесь… — Я выбрал другой отрывок на второй странице. — Здесь уже более сглажено. — Я готов был поспорить на что угодно, что стиль на первой странице наиболее близок к стилистике ранних работ Скарлетт. Я поднял голову и увидел, что Джорджия пристально на меня смотрит.

Ей не удалось скрыть улыбку.

— Что ты так смотришь? — спросил я, возвращая страницы на место.

— Вот теперь у тебя все лицо в шоколаде, — рассмеялась она.

— Замечательно. — Я вытер рот тыльной стороной ладони.

— Еще не все. — Она придвинулась ближе, задев голой ногой мою ногу.

Я вдруг пожалел, что не надел шорты, и чуть отодвинулся от стола, надеясь, что она подойдет еще ближе.

Джорджия встала прямо передо мной между моими раздвинутыми коленями, обхватила ладонями мое лицо и провела большим пальцем по коже чуть ниже уголка рта. Мой пульс участился, все тело напряглось.

— Теперь все, — прошептала она, но не убрала руку.

— Спасибо. — Ее ладонь была теплой и мягкой, и мне пришлось собрать волю в кулак, чтобы не прижаться к ней губами. Черт, я хотел эту женщину, и не только ее тело. Я хотел проникнуть ей в голову, за высоченные стены, которыми гордился бы даже Джордж Р. Р. Мартин. Я хотел, чтобы она мне доверяла, и тогда я бы ей доказал, что достоин доверия.

Она провела кончиком языка по нижней губе.

Мой самоконтроль висел на волоске, и под пристальным взглядом Джорджии этот тоненький волосок грозил оборваться в любую секунду.

Она просто смотрела.

— Джорджия. — Ее имя прозвучало одновременно и как мольба, и как предостережение.

Она придвинулась ближе. Но все равно недостаточно близко.

Мои руки легли на талию Джорджии, и я притянул ее к себе, насколько позволило кресло.

У нее перехватило дыхание, и от этого тихого вздоха вся кровь в моем теле вскипела и прилила к члену. Уймись, черт возьми. Джорджия провела пальцами по моей щеке и запустила руку мне в волосы.

Я еще крепче сжал ее талию через плотную ткань толстовки.

— Ной, — прошептала она и обхватила меня за шею свободной рукой.

— Хочешь, чтобы я тебя поцеловал, Джорджия?

Мой голос даже мне самому показался хриплым и грубым. Здесь нельзя ошибиться. Нельзя допустить никаких противоречивых намеков. На карту поставлено слишком много, и в кои-то веки я думал вовсе не о своей карьере.

— А ты хочешь меня поцеловать? — спросила Джорджия.

— Больше всего на свете. — Мой взгляд упал на ее невероятные губы, и они чуть приоткрылись.

— Хорошо, потому что…

У нее зазвонил телефон.

Да что за напасть?!

Она еще теснее прильнула ко мне.

Телефон все звонил и звонил.

— Не… — начал я.

Джорджия застонала от досады, но все-таки вытащила мобильный из заднего кармана, глянула на экран и на миг затаила дыхание. Потом сердито прищурилась, резко провела пальцем по экрану, принимая звонок, и поднесла телефон к уху.

— …отвечай, — вздохнул я и откинулся на спинку кресла.

— Какого черта, Дамиан? Чего тебе надо?

Джорджия

Джеймсон,

Я очень скучаю. Сколько мы уже пишем друг другу письма? Несколько месяцев? Мы живем в одном доме, но твое летное расписание и мой график дежурств не дают нам увидеться. Сколько раз получалось, что мы разминулись буквально на чуть-чуть? Это самая сладкая мука: спать в обнимку с твоей подушкой, еще хранящей твой запах, и знать, что ты летишь в небе надо мной. Я молюсь, чтобы с тобой ничего не случилось, и надеюсь, что сейчас, когда я уже на работе, ты читаешь эту записку, улыбаешься, засыпая в обнимку с моей подушкой, вдыхаешь мой запах и мечтаешь обнять меня. Спокойных снов, любовь моя, может быть, я успею сегодня вернуться домой раньше, чем ты уедешь на аэродром. Люблю тебя.

Скарлетт

–Ты уверена? — спросила Хелен, как всегда рассудительно и деловито.

Бабушкин литагент была человеком решительным и прагматичным. Собственно, поэтому прабабушка и выбрала Хелен, когда скончался предыдущий агент, с которым Скарлетт Стантон проработала двадцать лет.

— Абсолютно. — Я переложила телефон в другую руку и вышла в коридор. — Дамиан звонил пару недель назад, и я сразу сказала, что ему ничего не обломится. У него есть права на отдельные произведения Скарлетт Стантон, но больше он ничего не получит. Вы сами знаете, как прабабушка относилась к экранизациям. Мне все равно, что он предлагает. Мой ответ: нет.

Она издала тихий смешок.

— Я поняла. Никаких рукописей для «Элсворт продакшен».

Сердце болезненно сжалось при упоминании компании, которую я помогала создать, но эта боль лишь укрепила решимость не иметь никаких дел с бывшим мужем. Как я сказала Хелен, он ничего от меня не получит.

— Спасибо. — Я подошла к большой миске с конфетами на столике у двери и пополнила запасы двойных батончиков «Сникерс».

— Не за что, — сказала Хелен. — Если честно, мне самой будет приятно послать его. Наверное, позвоню ему сразу, когда мы договорим. Кстати, как продвигается работа над рукописью?

Я остановилась у зеркала, поправила свою ведьминскую шляпу и увидела в отражении открытую дверь кабинета и Ноя, склонившегося над ноутбуком за бабушкиным столом. Боже, этот мужчина умудрялся выглядеть сексуально, даже когда просто стучал по клавишам. Он закатал рукава выше локтей, его пальцы летали по клавиатуре, брови сосредоточенно хмурились.

— Джорджия? — напомнила о себе Хелен.

— Все продвигается.

Это было гораздо больше, чем я могла бы сказать о себе, потому что я честно старалась держаться подальше от писателя, практически поселившегося у меня в доме. Не было дня, чтобы я не вспоминала о том почти состоявшемся поцелуе. Не было дня, чтобы я не думала забраться к нему на колени и все-таки воплотить в жизнь хотя бы одну из моих эротических грез с участием Ноя. Дверной звонок прозвенел в миллионный раз за этот вечер.

— Хелен, мне нужно бежать. Сегодня здесь сумасшедший дом.

— Веселого Хеллоуина!

Я убрала телефон в карман, распахнула входную дверь и широко улыбнулась детишкам. Хеллоуин — лучший праздник. На одну ночь можно стать кем угодно и чем угодно. Ведьмой, охотником за привидениями, принцессой, космонавтом, Черным рыцарем из «Монти Пайтона». Нет предела фантазии.

— Сласти или напасти! — произнесли в один голос мальчик и девочка.

Сопровождавшие их родители стояли чуть поодаль. Снег и метели на Хеллоуин — обычное дело в Поплар-Гроув.

— Это кто у нас тут? — Я присела на корточки. — Пожарный и…

О боже, я такая дремучая. Чей это костюм?

— Рэйвен^[6]! — с энтузиазмом ответил мальчик; его звонкий голос звучал приглушенно из-за плотного шарфа, неловко заправленного под капюшон.

— Точно! — Я выдала им обоим по батончику «Сникерс».

— Ого, отличный скин Рэйвен! — произнес Ной у меня за спиной, и от одного его голоса у меня по спине прошла сладкая дрожь. Конечно, он знал.

— Спасибо! — Мальчик помахал нам рукой.

— Спасибо! — добавила его сестра.

Детишки помчались к родителям, и все вместе они пошли прочь, оставляя четыре дорожки следов на свежевыпавшем снегу.

— Я не думал, что здесь будет такой аншлаг. Все-таки дом на окраине, почти за городом, — сказал Ной, когда я закрыла дверь.

— Прабабушка всегда раздавала на Хеллоуин батончики «Сникерс». Можно сказать, приманила народ. — Я положила конфеты на стол и повернулась к нему. — Как работа?

— На сегодня закончил. — Он приподнял край моей шляпы и посмотрел мне прямо в глаза. — А что у тебя? Чувствуешь себя крутой после целого дня в мастерской? Потому что ты очень крутая.

— Может быть, совсем чуть-чуть. — Я невольно улыбнулась. Я действительно обустраивала свою студию. — Сегодня я заказала плавильную печь и печь для отжига. Над какой концовкой ты сейчас работаешь? — спросила я, очень надеясь, что мои щеки не вспыхнут румянцем, а жар, разливавшийся во всем теле, не будет заметен снаружи.

Не то чтобы это имело значение. Пристальный взгляд карих глаз Ноя Морелли красноречивее всяких слов говорил, что он прекрасно осведомлен, какое воздействие оказывает на меня его присутствие. Я распознала в нем то же влечение, ту же потребность: от его обжигающе горячих взглядов до невинных, как будто случайных прикосновений, что опаляли мне кожу и заставляли жаждать большего.

— Над моей, — ответил он с беззастенчивой ухмылкой.

— Гм…

— Не волнуйся, твой душераздирающий вариант будет следующим.

— Жестокий, но жизненный.

— Как хочешь, так и называй. В конце концов я тебя завоюю.

Да, это определенно была ухмылка, причем очень самодовольная.

— Посмотрим.

Это был мой дежурный ответ, хотя я с каждым днем уверялась все больше и больше, что именно мой вариант будет правильным. И не отступлю от своего. В том, что касается книги. А что касается реальной жизни… Ладно, тут он меня покорил.

Ной окинул взглядом прихожую и пошел в гостиную.

— Ты что-то ищешь? — спросила я.

— Мне только сейчас пришло в голову… Я так и не видел патефон.

— И не увидишь. — Я пожала плечами. — Прабабушка говорила, что он сломался еще в конце пятидесятых.

— Очень жаль. — В глазах Ноя промелькнуло искреннее разочарование. В дверь опять позвонили, и он помчался в прихожую к миске с конфетами. — Моя очередь.

Я наблюдала, как Ной раздает детям конфеты, и у меня все внутри таяло. Не знаю, в чем дело — в биологии, в результате сотен тысяч лет эволюции, — но, если мужчина умеет ладить с детьми, это… очень привлекает.

— Ну что, мне пора убираться с твоих глаз? — спросил он, закрыв дверь.

В этом вопросе не было никаких ожиданий, что лишь усилило его соблазнительность. Ной Морелли умел обольщать, но никогда не настаивал на чем-то большем даже после того, как я почти поцеловала его в бабушкином кабинете.

Надо было его поцеловать, мазохистка. Посмотри на него.

— Вовсе нет. — В этом-то и проблема. Не важно, сколько времени я проводила с Ноем, мне всегда было мало. — Если хочешь, можешь остаться.

— С удовольствием, — ответил он, понизив голос.

Я кивнула и отвела взгляд, чтобы не выдать себя окончательно.

Последние хеллоуинские гости пришли ровно в половине девятого.

— Все, никого больше не будет, — сказала я, когда напольные часы в гостиной отбили полчаса.

— Ты видишь будущее? — улыбнулся Ной.

— Если бы, — хмыкнула я.

Если бы я видела будущее, я бы знала, что делаю. А так я не знала вообще ни черта.

Я хотела его. Вообще-то, это понятно. Но то, что я чувствовала к нему… Что бы это ни было, оно выходило далеко за рамки физического притяжения. Ной мне нравился. Мне нравилось с ним разговаривать, просто быть рядом, выяснять, что́ его смешит. В этом смысле все было гораздо опаснее, чем обычное влечение. Я уже доверила ему свою жизнь и прабабушкину историю. Я была пугающе близка к тому, чтобы довериться ему как другу… а возможно, и как любовнику.

— В нашем городе действует хеллоуинское правило, — сказала я, снимая ведьминскую шляпу. — Сбор конфет завершается в половине девятого.

Его брови взлетели вверх.

— У вас правда есть правило насчет хеллоуинских конфет?

— Правда. — Я пожала плечами. — Добро пожаловать в маленький городок.

— Потрясающе, — пробормотал Ной, и тут у него зазвонил телефон. Он вытащил его из кармана и посмотрел на экран. — Черт. Это мой агент.

— Можешь поговорить в кабинете, — предложила я.

Он наморщил лоб.

— Уверена? Не хочу помешать твоим разнузданным планам на Хеллоуин.

— Может быть, это и есть мой разнузданный план, — ответила я как можно спокойнее.

Ной выгнул бровь, и его глаза потемнели.

— Иди ответь на звонок, — сказала я, пряча улыбку.

Похоже, он здесь не единственный, кто умел обольщать.

— Смятение духа и головная боль. Джорджия Стантон, ты ходячая головная боль. — Ной сделал глубокий вдох, принял звонок и вошел в бабушкин кабинет, который мне пора бы уже прекратить так называть. Теперь это мой кабинет. — Привет, Лу. Что такого случилось, что ты звонишь с Гавайев?

Он не закрыл дверь, но я отошла вглубь прихожей, чтобы не мешать. Тревога ударила мне в грудь, когда я поняла, что Ной, возможно, обсуждает свои дальнейшие планы.

— Не будь идиоткой, — пробормотала я себе под нос.

Конечно, работа над книгой прабабушки не единственный проект Ноя. Последние восемь лет он выпускал по две книги в год. В конце концов он закончит и эту. В конце концов он начнет следующую. В конце концов он уйдет.

С каждым днем работы над книгой его неизбежный отъезд приближался. Еще два месяца назад я бы радовалась и считала дни до того счастливого мгновения, когда Ной исчезнет из моей жизни. Теперь эта мысль вызывала во мне панический ужас.

Я не хотела, чтобы он уходил.

Я бросила шляпу на столик у двери и вышла на крыльцо, подставляя разгоряченные щеки порывам студеного ветра. Задула свечи в двух фонарях-тыквах, подаренных мне старшеклассниками из школьного литературного клуба. Они вырезали такие фонари для прабабушки все последние десять лет. Я оглядела заснеженный двор, убедилась, что припозднившихся гостей не намечается, и вернулась в дом.

Сквозь закрытую дверь кабинета я услышала повышенный голос Ноя:

— Что предложил Элсворт? Просто посмотреть? Книга еще даже не закончена.

Я замерла, сердце подскочило к горлу и встало в нем комом. Мне отчаянно хотелось уйти, хотелось заткнуть уши и не слышать, что он скажет дальше, но я не смогла себя заставить. Я уже сказала Дамиану, что рукопись он не получит, не говоря уже о правах на экранизацию, потому пусть даже не тянет свои загребущие руки. Хелен, несомненно, сообщила ему то же самое сегодня вечером.

Я должна была догадаться, что Ной будет следующим, к кому он обратится.

«Не делай этого», — мысленно взмолилась я. Если Ной собирался меня предать, лучше узнать об этом сейчас.

— Он прямо так и сказал? — Голос Ноя звучал почти весело. — Нет, ты все правильно сделал. Спасибо.

Все правильно сделал? О чем это он? Да, я нравилась Ною, но я знаю, как все устроено в этой отрасли: деньги всегда берут верх над личной привязанностью. А в этом случае деньги наверняка предполагались немалые.

Ной громко рассмеялся. Мой пульс участился.

— Как хорошо, ведь я никогда не хотел, чтобы его имя было связано с моими книгами. И я рад, что мы с тобой рассуждаем в одном и том же ключе, Лу. Мне плевать, что он говорит. Она не хочет, чтобы книга попала к нему. Даже просто для ознакомления.

Я затаила дыхание. Может быть…

— Потому что я был рядом с ней, когда она послала его на хрен. Ну, она сформулировала по-другому, но суть была такова. И я ее понимаю.

Мои губы сами собой растянулись в улыбке. Он выбрал меня.

Эта мысль была настолько невероятной, что я осознала ее только спустя пару секунд. Он. Выбрал. Меня. Это понимание как будто сняло паралич с моих ног, и я бросилась в кабинет, распахнула дверь и встала перед Ноем.

Он сидел на краешке стола, опираясь одной рукой о столешницу, а другой прижимая к уху телефон, и смотрел мне прямо в глаза.

— У него есть преимущественное право на приобретение?

— Это не имеет значения. Я не продаю права на экранизацию.

Электричество гудело у меня под кожей, как живой, дышащий ток. Слова Ноя сделали то, что было не под силу неделям откровенного флирта и нарастающего сексуального напряжения: они сломали мою последнюю защиту. Мне надоело бороться с собой.

— Ты слышал, Лу? — Ной улыбнулся тому, что ответил его агент. — Да, я ей передам. Наслаждайся оставшимся отпуском. — Он завершил разговор и положил телефон на стол. — Скарлетт отдала ему преимущественные права на будущие контракты? — Он недоверчиво поднял брови.

— Она отдала преимущественные права лично мне. Я основала продюсерскую компанию на пару с Дамианом, если ты вдруг забыл. Что сказал твой агент? — Нас разделяло не больше шести шагов. Если мы сократим расстояние, то с разговорами на сегодня будет покончено.

— Что Элсворт напыщенный козел. — Ной улыбнулся одним уголком рта.

— Так и есть. — Я кивнула. — Что он тебе предложил?

— Контракт на экранизацию двух моих книг, что, кстати, забавно, потому что однажды он уже обращался с таким предложением и я ему отказал. — Ной пожал плечами. — И это только за то, чтобы прочитать рукопись.

— И ты не отдал ему рукопись.

— Я не вправе кому-то ее отдавать. — Он схватился двумя руками за край стола, и мышцы на его предплечьях напряглись. — От меня Элсворт вообще ничего не получит, тем более то, что принадлежит тебе.

Я преодолела разделявшее нас расстояние, взяла лицо Ноя в ладони и решительно поцеловала. Жесткие линии его рта оказались невероятно податливыми и мягкими под моими губами.

— Джорджия, — прошептал он, чуть отстранился и посмотрел мне в глаза.

Мое имя прозвучало в его устах как нечто среднее между мольбой и молитвой.

— Ты меня завоевал, — сказала я и обняла Ноя за шею.

У него на лице промелькнула тень легкой улыбки, он обхватил меня за талию, притянул еще ближе к себе и буквально впился губами в мой рот.

У меня перехватило дыхание, и мои губы раскрылись ему навстречу.

Ной запустил руку мне в волосы и углубил поцелуй, предъявляя права на мой рот тщательными, уверенными движениями языка, которые воспламеняли все мое существо. Терпкий вкус шоколада и Ноя был таким упоительным. Я услышала тихий стон и только потом поняла, что это стонала я сама.

Он заставил меня запрокинуть голову и поцеловал еще глубже, еще настойчивее. Я встала на цыпочки, чтобы оказаться ближе к нему. Его рука легла на мою поясницу, и он принялся сосредоточенно исследовать языком каждую впадинку моего рта, как будто не существовало вообще ничего, кроме этого поцелуя.

Желание слиться с ним в одно целое превратилось в неодолимую потребность. Мне хотелось, чтобы наш поцелуй длился вечно. Ной держал меня в напряжении, меняя темп — то властный и жесткий, то игривый и мягкий, — нежно царапал зубами мою нижнюю губу, а потом успокаивал жжение ласковым языком.

Никогда еще поцелуй не опьянял меня так запредельно.

Еще. Мне нужно больше.

Я схватилась за его рубашку и потянула, пытаясь вытащить ее из джинсов.

— Джорджия? — выдохнул он между поцелуями.

— Я хочу тебя. — Я произнесла эти слова едва слышным шепотом, но все-таки произнесла. Выложила свою правду, чтобы он принял ее или отверг.

— Ты уверена? — Ной пристально посмотрел мне в глаза; в его жарком взгляде читалась тревога и ощущалась какая-то первобытная дикость, словно он тоже сейчас потеряет самоконтроль.

— Я уверена. — Я кивнула на случай, если одних слов будет недостаточно, и провела языком по распухшей от поцелуев нижней губе, и тут у меня в голове промелькнула непрошеная, неприятная мысль. — А ты хочешь…

Если я неверно считала сигналы, сейчас в моей жизни случится, наверное, самый неловкий момент.

— А ты как думаешь? — Ной притянул мои бедра к своим, и я почувствовала его недвусмысленное возбуждение.

— Я бы сказала, что да.

Слава богу.

— Просто чтобы не было недомолвок. — Он провел пальцем по моей щеке. — Я хотел тебя с первой секунды, как только увидел в книжном магазине. Не было ни единого мига, когда я тебя не хотел.

Если бы я не растаяла от слов Ноя, то растаяла бы от его жаркого взгляда.

— Хорошо. — Я улыбнулась и опять потянула его за рубашку.

Он даже не стал возиться с пуговицами, просто снял рубашку через голову и предстал передо мной обнаженным до пояса.

У меня пересохло во рту. У Ноя было крепкое, совершенно вылепленное тело, с рельефными мышцами, мягкой бархатной кожей в красочных татуировках. Этот мужчина был живым воплощением всех моих эротических фантазий. Я медленно провела рукой по его груди и животу, с каждым пройденным сантиметром мое дыхание становилось все более хриплым и прерывистым, а потом сбилось вовсе, когда взгляд уперся в стальные мышцы, уходящие глубоким клином под пояс его джинсов.

Когда я наконец подняла глаза, в его ответном взгляде сквозил такой голод, что у меня подогнулись колени.

Ной захватил мои губы своими в очередном упоительном поцелуе, и я временно потеряла способность рассуждать здраво.

Мы оторвались друг от друга лишь на пару секунд, которых хватило, чтобы моя блузка упала на пол рядом с его сброшенной рубашкой, а потом наши рты снова слились воедино, словно это был не просто поцелуй, а единственный способ выжить. Я потянулась к молнии на его джинсах.

Он перехватил мои руки.

— Нам не надо спешить.

Даже его хриплый голос меня возбуждал.

— Да. Мы не будем спешить. Но потом. А сейчас. Будем.

Желание близости разрывало меня изнутри и требовало немедленного удовлетворения.

Звук, вырвавшийся у него изо рта, напоминал рычание дикого зверя. Ной снова поймал мои губы своими и целовал до потери сознания. Мы превратились в сплетение жадных рук и ненасытных ртов. Ной подхватил меня под ягодицы и легко поднял на руки, словно я весила не больше перышка.

Я прильнула к нему всем телом, обвив ногами его талию. Прижимая меня к себе, Ной вышел из кабинета и взлетел вверх по лестнице, даже не запыхавшись. Он целовал меня на ходу, его руки слегка напряглись, но поцелуй не прервался.

Он принес меня в спальню, уложил на кровать, склонился надо мной, нетерпеливо запустил руки мне под спину и расстегнул бюстгальтер. Тот полетел на пол, а через пару секунд за ним последовали мои джинсы.

— Черт возьми, ты прекрасна, — прошептал Ной с искренним благоговением в голосе и провел пальцами по моей шее, по ложбинке между грудями, по животу — до тонких бретелек моих кружевных розовых стрингов. Кожу приятно покалывало от его прикосновений.

Я мысленно похвалила себя за то, что надела красивое белье. Просто вдруг захотелось. Я сама не заметила, как он снял с меня стринги, и мягкую кружевную ткань сменил его жаркий рот.

— Ной! — воскликнула я, запустив одну руку ему в волосы, а другой вцепившись в одеяло, чтобы меня не унесло прочь из реальности.

Боже правый, у него был волшебный язык. Он ублажал меня быстрыми, размашистыми движениями, возбуждающими толчками и даже легким прикосновением зубов, удерживая за бедра, когда я начала извиваться под ним. Наслаждение было всепоглощающим, упоительным и исступленным, и оно только усилилось, когда он ввел в меня сначала один, а потом и второй палец. Все во мне судорожно сомкнулось вокруг его пальцев, я закрыла глаза и выгнула шею, отдаваясь этому восхитительному вторжению, этому натиску страсти. У меня еще никогда не было такого секса. Никогда. Как я раньше жила без этого отчаянного желания, что распаляло до состояния текучей лавы? Я не просто хотела его, я неистово в нем нуждалась.

Огонь, который Ной разжигал у меня в животе, закручивался раскаленной спиралью, все туже и туже, пока мои бедра не задрожали, а все мышцы в теле не свело сладкой судорогой. И в ту же секунду, когда он втянул мой клитор между губами, я взорвалась и рассыпалась на миллионы осколков, оргазм захлестнул меня долгими, мощными волнами, и я выкрикнула его имя.

Ной прижался губами к внутренней стороне моего бедра, а потом приподнялся надо мной с такой довольной улыбкой, словно это не я, а он сам только что испытал лучший оргазм в своей жизни.

— Даже если бы я ублажал тебя целыми днями, мне все равно было бы мало.

Пламя потребности вспыхнуло снова, яркое и ненасытное.

— Ты мне нужен.

Я запустила пальцы в волосы Ноя, притянула его к себе и буквально впилась губами в его губы.

Мы оторвались друг на друга лишь на несколько секунд, которых хватило, чтобы Ной разделся. Я без стеснения любовалась его обнаженным телом, пока он вынимал из бумажника презерватив. Я села, отобрала у него упаковку, разорвала фольгу и сама натянула презерватив на возбужденный член, огладив его по всей длине. Ной застонал и перехватил мои руки.

— Скажи, что ты уверена. — Он пристально посмотрел мне в глаза.

— Я уверена. — Я слегка потянула его на себя, требуя продолжения.

Ной понял намек и накрыл меня своим телом, устроившись между моими раздвинутыми ногами. Он снова поцеловал меня в губы, нежно огладил по плечам, задержался на груди, провел большими пальцами по соскам, опустился к талии и решительно обхватил мои бедра.

— Ты просто невероятная.

Он заглушил мой ответ очередным поцелуем, и я приглашающе качнула бедрами, чувствуя его крепкий и твердый член у самого входа.

— Ной, — взмолилась я, обхватив его за плечи.

Он слегка приподнял голову и, глядя мне прямо в глаза, подался вперед, постепенно заполняя меня, пока я не вобрала его в себя целиком, и все там, внизу, растянулось с легким саднящим жжением, которое было скорее удовольствием, чем болью.

— Все нормально? — спросил Ной, чья кожа блестела от пота в мягком свете прикроватной лампы.

Его сдержанность была заметна в каждой напряженной мышце, когда он приподнялся надо мной, опираясь на локти, и вгляделся в мое лицо в поисках хоть малейшего признака дискомфорта.

— Все прекрасно, — ответила я, поглаживая его плечи, и повела бедрами, чувствуя, как жжение переходит в блаженство.

— Ты прекрасна. — Он чуть отстранился, а потом застонал и вошел в меня еще глубже. — Боже, Джорджия. Мне никогда не насытиться тобой, никогда.

— Еще.

Он подчинился. Я вся раскрылась ему навстречу и подняла колени, чтобы вобрать его в себя до предела.

Слова стали уже не нужны, наши тела говорили за нас. Он брал меня медленно, осторожно, но жестко, вколачиваясь в меня в непрестанном щемящем ритме, от которого я вся напрягалась и выгибалась под ним, впиваясь ногтями ему в спину и отдаваясь умопомрачительным ощущениям, которые он во мне пробуждал.

Когда наслаждение вновь накопилось почти до предела, удивляя своей мощью и остротой, Ной изменил угол наклона и проник еще глубже, с каждым толчком создавая приятное трение в самых чувствительных местах, и меня уносило все выше и выше, пока мое тело не напряглось, как натянутая струна, и я не зависла на краю пропасти.

— Ной, — прошептала я.

— Да, — сказал он, ускоряя движения бедер.

Я кончила снова, разлетелась сверкающей пылью, выкрикнула имя Ноя и еще крепче вцепилась в него, увлекая за собой в эту пропасть запредельного наслаждения, где все мое существо сотрясалось глубокими ослепительными толчками, что поглощали меня целиком и превращали во что-то иное — что-то, что принадлежало только ему.

— Джорджия, — простонал он мне в шею, и я решила, что отныне и впредь хочу слышать, как он произносит мое имя именно так и никак иначе.

Это… это была настоящая жизнь. Именно такой и должна быть любовь, просто раньше я этого не понимала. Я довольствовалась бледным подобием, даже не зная, что на свете бывает такая неистовая потребность в другом человеке — что на свете есть Ной.

Он перевернул нас на бок и держал меня в объятиях, пока мы приходили в себя. Наше дыхание было таким же неровным и сбивчивым, как и сердцебиение, но глаза Ноя светились той же пронзительной радостью, что пела в моих венах.

— Обалдеть, — прошептала я, отдышавшись, и провела пальцами по темной колючей щетине у него на щеке.

Как этот мужчина умудрялся всегда выглядеть безупречно? Как вообще можно быть таким красивым?

— Обалдеть, — повторил он с улыбкой.

Мое сердце бешено колотилось, но я себя чувствовала абсолютно… счастливой. Да, я была счастлива. Конечно, я не настолько наивна, чтобы думать, будто это счастье продлится вечно. Ной даже здесь не живет. Он скоро уедет к себе в Нью-Йорк. Глупое сияние, что пульсирует в моем сердце, — результат двух оглушительно мощных оргазмов, а не… Нет, даже мысленно не произноси это слово. Испытывать к Ною влечение — это одно, влюбиться в него без памяти — совсем другое.

Но тут я вспомнила, как он выдохнул мое имя мне в шею, и поняла, что мне конец. Я не просто упала, а стремительно провалилась в эмоции, к которым была не готова. Совсем не готова.

— У нас есть два варианта, — сказал Ной и прикоснулся к моим волосам с такой нежностью, что у меня в горле встал щемящий комок. — Я могу вернуться к себе домой…

— Или? — Я провела пальцем по его груди. Мне не хотелось, чтобы он уходил.

— Или мы переждем метель вместе, прямо здесь, в этой постели. — Ной коснулся моих губ легким дразнящим поцелуем.

— Я выбираю второй вариант, — ответила я с улыбкой.

Не важно, к чему это все приведет, но сейчас он был со мной, и я не собиралась терять ни секунды.

Ной

Скарлетт,

Как ты, любовь моя? Тоскуешь так же, как я? Я нашел нам дом за территорией части. Осталось дождаться приказа о твоем переводе, и мы вновь окажемся вместе. Я буду ждать тебя вечно, Скарлетт. Вечно…

Я сел за стол. Спина и руки гудели от боли. За последние два дня снега навалило почти с метр, и я два часа разгребал подъездную дорожку у дома Джорджии. Да, можно было бы позвонить в снегоуборочную компанию, но зимой в Колорадо скалолазанием не займешься при всем желании, и мне отчаянно не хватало физических нагрузок. Однако я сильно недооценил длину подъездной дорожки.

— Ты занят? — В кабинет заглянула Джорджия, и я сразу забыл о боли в мышцах. — Не хочу тебе мешать, но я не слышала стука клавиш и подумала, что можно предложить тебе пообедать. — Ее улыбка сбила бы меня с ног, если бы я уже не сидел.

— Ты можешь мне предложить все, что хочешь и когда захочешь.

Я сказал правду. Я дам ей все, что ей хочется, — включая себя самого.

— Честно говоря, пообедать — это громко сказано. Но я сделала горячие сэндвичи с сыром.

Она вошла в кабинет. В одной руке — тарелка с двумя сэндвичами, в другой — стакан несладкого холодного чая.

— Спасибо. — Я достал из верхнего ящика пробковую подставку и положил ее на стол. За последние несколько недель мы оба на удивление легко приспособились к потребностям и желаниям друг друга.

— Всегда пожалуйста. Спасибо, что выкопал нас из-под снега.

Джорджия поставила тарелку рядом с моим ноутбуком, а чай — на подставку.

Я чуть отодвинулся от стола вместе с креслом.

— Не за что.

Я обхватил ее за бедра и усадил к себе на колени. Боже, как хорошо, что я могу прикасаться к ней, когда захочу. Последние два дня, пока бушевала снежная буря, мы вообще не выходили из дома и только и делали, что наслаждались друг другом. Это было мое представление о рае.

— Это тебе не поможет закончить книгу. — Джорджия улыбнулась и обхватила меня за шею.

— Нет, но поможет быть ближе к тебе.

Я запустил пальцы ей в волосы, обхватил ладонью затылок и целовал до тех пор, пока у нас обоих не перехватило дыхание. Я хотел Джорджию непрестанно, моя потребность в ней была ненасытна. Впервые в жизни я потерял голову из-за женщины.

Когда я впервые увидел Джорджию, то сразу понял — и каждый наш поцелуй, каждый миг близости лишь подтверждал это знание, — что она та самая женщина, что предназначена мне судьбой. Моя единственная. Моя конечная цель. И не важно, что мы живем за тысячу километров друг от друга и что она все еще приходит в себя после развода. Я буду ждать. Я докажу, что достоин ее доверия. Я исполню свое обещание и смогу завоевать Джорджию: не только ее тело, но и сердце.

Ее язык сплелся с моим, я втянул его к себе в рот, и она тихонько застонала. Мы не просто хорошо совпадали в постели, мы были словно горючие фитили, постоянно воспламенявшиеся друг для друга. Я уже понимал: мне всегда будет мало. Этот огонь никогда не насытится, не прогорит до конца.

— Ной, — простонала Джорджия, и мое тело тут же откликнулось. Я принадлежал ей целиком; пусть делает со мной все, что захочет, все равно я получу удовольствие. — Ты меня убиваешь.

— Приятный способ уйти, разве нет?

Я провел губами по шее Джорджии, касаясь кончиком языка самых чувствительных линий и вдыхая восхитительный аромат бергамота и цитрусовых. От нее всегда так хорошо пахло.

Она вздохнула, откинула голову назад, и я поцеловал впадинку между ее ключицами.

— Что мы делаем? — прошептала Джорджия, обнимая меня за шею.

— Все, что хотим, — ответил я, продолжая ее целовать.

— Я серьезно.

Меня насторожил тон ее голоса. Я чуть отстранился и посмотрел на Джорджию. Половина того, что она говорит, заключается отнюдь не в словах. Это видно по ее глазам, по поджатым губам, по напряжению в плечах. Да, мне потребовалось несколько месяцев, чтобы выучить эти сигналы, но теперь я их улавливал чутко и сразу понял, что ее что-то тревожит.

— Мы делаем все, что хотим, — повторил я, обнимая Джорджию за талию и старательно не обращая внимания на почти болезненную пульсацию немного ниже пояса моих джинсов.

— Ты живешь в Нью-Йорке.

— Да. — Нельзя отрицать очевидное. — Ты там тоже жила.

Мой голос смягчился, в последней фразе проскользнула надежда, которую я обычно держал в себе.

— Я туда не вернусь. — Она опустила глаза. — Я переехала в Нью-Йорк только из-за Дамиана. Мне самой там не нравится. А тебе нравится.

— Конечно, нравится. Это мой дом.

Или нет? Можно ли назвать домом место, где нет Джорджии? Что я буду делать, если придется оставить ее в этих горах, которые она так любит?

— Там вся твоя семья. — Она провела костяшками по моей щеке.

Я уже больше недели не брился, и щетина постепенно превращалась в полноценную бороду.

— Да.

Она нервно сглотнула и нахмурила брови.

— Скажи, о чем ты думаешь, Джорджия. Не заставляй меня гадать. — Я обнял ее еще крепче, словно мог удержать, если ей захочется ускользнуть.

Она молчала, но, судя по чуть напряженным губам, ее мысли были исполнены беспокойства.

Может быть, она ждет, что ты сам сделаешь первый шаг. Да, наверное. Пора рассказать, как глубоко я увяз, как хочу, чтобы все получилось, и как не желаю ее отпускать.

— Послушай, Джорджия, я очень хочу…

— Я думаю, надо назвать все как есть, — выпалила она.

Мы заговорили одновременно, и я осекся на полуслове.

— И как оно есть? — медленно спросил я.

— У нас просто интрижка.

Я стиснул зубы так сильно, что они заскрипели. Интрижка? Какого черта?! У меня было достаточно легких, ни к чему не обязывающих интрижек. Это точно не наш случай.

— Нас тянет друг к другу, мы видимся каждый день… Это должно было произойти, и не пойми меня неправильно. Я рада, что это случилось. — Джорджия подняла брови, и ее щеки залились румянцем. — Очень рада.

— Я тоже…

— Хорошо. Приятно, что это взаимно, — пробормотала она.

— Поверь мне, это взаимно.

Возникло тревожное чувство, что меня отвергают. Для меня это был новый опыт.

— Ладно. Тогда давай не будем усложнять. Пусть все останется так, как есть. Я не готова к чему-то большему. Я не могу просто перескочить от одних серьезных отношений к другим. Я так не хочу. Я не такая… — Джорджия сморщила нос. — Даже если я запросто перескочила из постели Дамиана в твою. Которая, кстати, намного лучше. Все в тебе лучше. — Ее взгляд скользнул по моему лицу. — Настолько лучше, что это пугает.

— Тебе не нужно бояться. — Я не стал уточнять, что прошло уже больше года с тех пор, как она делила постель с Элсвортом, потому что речь шла не об этом. Совсем не об этом. Она говорила о своей матери. Ей не хотелось стать такой же, как мать. — Все будет так, как ты хочешь.

В тот миг, глядя в кристально-голубые глаза Джорджии Стантон, я окончательно осознал, что влюбился в нее до беспамятства. Ее ум, сострадание, сила, изящество и твердость духа — я любил в ней все. Но я понимал: она еще не готова к моей любви.

— Я хочу, чтобы все было просто. — Она прильнула к моему плечу, и уголки ее рта приподнялись в неуверенной улыбке. — Чем проще, тем лучше.

— Все будет просто.

Пока что. Мне нужно время.

— Хорошо. Значит, договорились. — Джорджия быстро поцеловала меня в губы и соскользнула с моих колен. — Ты хотел посмотреть оригинальную рукопись «Дочери дипломата», да?

— Ага. — Я кивнул, чувствуя себя совершенно растерянным. Мы же договорились, что все будет просто? Или тут подразумевалось что-то большее?

— Я ее нашла. — Она подошла к книжной полке, взяла большую картонную коробку и поставила на свободный угол стола. — Вот. «Дочь дипломата».

— Спасибо.

Я знал, что именно она мне доверяет, и в любой другой день пришел бы в восторг от возможности покопаться в самой странной литературной загадке из всех, с которыми мне доводилось столкнуться, но сегодня моя голова была занята совсем другим.

— У меня сейчас будет созвон с юристами насчет бабушкиного благотворительного фонда, так что я тебя оставлю. — Она наклонилась ко мне, поцеловала в уголок рта и направилась к двери.

— Джорджия? — окликнул я, когда она уже вышла в коридор.

— Да? — Она обернулась ко мне и подняла брови, такая невероятно красивая, что у меня защемило сердце.

— О чем именно мы с тобой договорились? Насчет нас?

— Легкая интрижка в рамках написания книги, — ответила Джорджия с улыбкой, словно это было очевидно. — Легко и просто, без обязательств, и все завершится, когда ты закончишь книгу. — Она пожала плечами. — Мы же договорились, да?

Все завершится, когда я закончу книгу.

Мои руки сами собой сжались в кулаки.

— Да, конечно.

У нее зазвонил телефон, и она вытащила его из заднего кармана.

— Увидимся, когда закончишь свою сегодняшнюю работу.

Джорджия улыбнулась, ответила на звонок и одним плавным движением закрыла дверь.

Теперь наши с ней отношения ограничивались теми же сроками, что и работа над книгой. Разумеется, я изначально планировал уехать, как только рукопись будет готова, но общение с Джорджией все изменило… по крайней мере, для меня самого.

Черт. Мне нужно лишь одно, чтобы покорить ее сердце, — время, и как раз времени может и не хватить. Книга близилась к завершению гораздо быстрее, чем думала Джорджия. Гораздо быстрее, чем хотелось бы мне самому.

Ровно через четыре недели я закончил книгу — оба варианта. А потом долго сидел перед ноутбуком, тупо глядя на значки двух файлов на рабочем столе.

Мое время вышло.

Срок сдачи рукописи истекал послезавтра.

У меня все получилось. Я выполнил требования Джорджии, написал свой вариант финала и не нарушил сроки, оговоренные в контракте, но при этом не испытывал ни гордости, ни удовлетворения, только ужас от мысли, что я не смогу удержать женщину, в которую влюбился без памяти.

После того разговора у меня было только четыре недели, так отчаянно мало. Джорджия постепенно мне открывалась, но по-прежнему не пускала к себе в сердце. Вопрос доверия, да. Для нее это была просто интрижка. Как только мне начинало казаться, что Джорджия готова пересмотреть свое отношение, она тут же упоминала, что нам надо использовать оставшееся время, а теперь это время закончилось.

У меня зазвонил телефон, и я принял звонок, переключившись на громкую связь.

— Привет, Эдриен.

— Значит, ты не приедешь домой на Рождество? — спросила сестра с явной обидой в голосе.

— Сложный вопрос.

Я закрыл ноутбук и отодвинул на дальний край стола. Со своим экзистенциальным кризисом я разберусь позже.

— На самом деле несложный. Ты либо будешь в Нью-Йорке двадцать пятого декабря, либо нет.

— Я еще не решил.

Я встал, поставил на столе четыре коробки с рукописями Скарлетт Стантон, открыл их все и уставился на стопки листов. Что-то я тут упускал. Ответ лежал прямо перед носом, но я не видел его в упор, и меня это бесило. Рукописи относились к разным периодам творчества Скарлетт. Понятно, что ее отредактированные, опубликованные работы были более гладкими в смысле стиля, но меня поражали отчетливые стилистические различия между ранними и более поздними сочинениями. Возможно, потеря Джеймсона не только разбила ей сердце, но и что-то необратимо в ней изменила.

Возможно, со мной произойдет то же самое, если я потеряю Джорджию.

— До Рождества остается всего три недели.

— Три недели и… — Я быстро посчитал в уме. — Четыре дня.

— Вот именно. Ты боишься, что не успеешь закончить книгу до праздников?

Я стиснул зубы. Я не любил лгать сестре. И вообще никому, если честно.

— Дело не в книге.

— Не в книге? Погоди, я на громкой связи? А где Джорджия?

Я рассмеялся.

— На какой вопрос отвечать первым?

— На последний.

— Джорджия в городе, в своей мастерской.

Весь последний месяц Джорджия практически не вылезала из мастерской. Она неустанно трудилась, надзирала за обустройством выставочного зала и завершала работы, которые мне не показывала. Не только мне, вообще никому. Она назначила дату открытия на свой день рождения, двадцатое января, а я сомневался, что еще буду здесь в этот день, и от одной этой мысли мне делалось больно, как от удара под дых.

— Ясно. Как я понимаю, ей нравится тихая жизнь вне таблоидов.

— Да.

Это была одна из причин, по которым Джорджии не хотелось возвращаться в Нью-Йорк.

— Она тебя еще не заморозила? — поддразнила меня Эдриен. Сестра знала, как «хорошо» началось наше знакомство с Джорджией.

— Тебе надо приехать сюда и познакомиться с ней. В следующем месяце она открывает студию и устраивает вечеринку. Она совсем не такая, как о ней пишут в таблоидах, Эдриен. — Я вздохнул, провел рукой по волосам, взял со стола телефон и прошелся вдоль книжных полок. — Она добрая, умная, чертовски веселая и пытается помогать всем, кому только может. Она не любит сидеть без дела, отлично ладит с детьми своей лучшей подруги и без проблем ставит меня на место — уж это ты точно оценишь. — Я рассматривал фотографии на книжных полках. Мой взгляд задержался на фотоальбоме, который Джорджия оставила в кабинете. — Она… — Я не знал, как ее описать. Впервые в жизни я не нашел нужных слов.

— Боже правый, Ной. Ты в нее влюблен, да?

— Она не готова к серьезным отношениям, — тихо произнес я, перелистывая альбом.

— А ты готов! — Эдриен чуть не взвизгнула от восторга.

— Все, проехали.

Чего мне уж точно не нужно, так это чтобы сестра забивала голову маме всякими мыслями.

Она насмешливо хмыкнула:

— Ну нет. От меня так просто не отделаешься.

— Это да. — Я вздохнул и потер переносицу. — Когда я отсюда уеду, у нас все закончится. Я не хочу, чтобы все закончилось, но Элсворт оставил ей раны, которые еще долго не заживут.

— Так не уезжай, — сказала Эдриен, словно это был самый простой ответ.

— Да, если бы все было так просто. Она сама мне сказала, что у нас просто легкая интрижка в рамках работы над книгой и все завершится, как только я эту работу закончу.

И книга готова. Осталось вложить оба файла в письмо и отправить его Адаму.

— Значит, не надо заканчивать эту работу, — предложила Эдриен.

— Спасибо за ценный совет.

Я открыл страницу со свадебными фотографиями, заслонил Элсворта рукой, чтобы только Джорджия мне улыбалась со снимка, и присмотрелся внимательнее. Ее улыбка была счастливой, но все-таки не такой яркой и искренней, как те улыбки, которыми она одаривала меня.

— Я серьезно. Оставайся с ней. Хоть раз в жизни перенеси свой дедлайн. Мама придет ко мне на Рождество, ты сможешь нам позвонить. Поверь, мы не обидимся, что ты не приехал, если так надо, чтобы ты женился и остепенился…

— Эдриен, — предупредил я.

— Когда-нибудь, — быстро поправилась она. — Мама будет только за. Мы обе хотим, чтобы ты был счастлив, Ной. Если Джорджия Стантон делает тебя счастливым, борись за свое счастье. Борись за нее. Представь, будто ты один из своих персонажей, и помоги ей исцелиться и починить то, что сломал Элсворт.

— Ты закончила свою мотивационную речь? — поддразнил я, но как-то уныло.

— Хочешь, прочту тебе лекцию на тему: «Как редко люди встречают свою настоящую любовь»?

— Боже, не надо. — Я взглянул на ноутбук. — Я не приеду на Рождество. Но я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю и не буду сердиться, что ты не приехал, если ты подаришь мне невестку!

— Пока, Эдриен. — Я завершил разговор, усмехнулся и покачал головой.

Если бы исцелить Джорджию было так просто, я бы уже это сделал.

Я убрал руку со снимка, и у меня в голове явственно прозвучали слова Джорджии. Есть предупреждение. Тихий всхлип, который издает сердце, когда впервые осознаёт, что с человеком, которому ты доверял, больше не безопасно.

В случае с Джорджией все сводилось к доверию. Элсворт разрушил ее доверие, растоптал в пыль. И все же Джорджия доверила мне книгу Скарлетт. Поднялась на стену на скалодроме. Пригласила меня к себе в дом. Отдала мне свое тело без всяких условий и оговорок. Она доверила мне все, кроме сердца, потому что ей было так больно, когда ее бросили…

В первый раз…

— Вот черт, — пробормотал я, когда до меня наконец-то дошло.

Я не говорила, что это он сделал мне больно.

Я пролистал альбом ближе к началу, только теперь осознав истинный смысл ее слов. Я миновал ее школьный выпускной, день рождения, на который приехала Эйва, ненадолго остановился на той странице, где были снимки ее первого дня в детском саду, и дошел до самых первых страниц. На фотографиях того периода, когда Джорджия жила с Эйвой, ее глаза сияли, а улыбка была искренней и счастливой. Настоящую любовь нужно задушить своими руками, долго-долго держать под водой, пока она не перестанет брыкаться. Именно это и происходило на снимках в альбоме, год за годом. Медленное умирание любви.

Джорджию сломал не Элсворт, а Эйва.

Эйва, которая то исчезала, то появлялась, когда ей самой было удобно.

Когда ей было что-то нужно.

— Что бы ты сделал, будь ты и вправду героем книги? — спросил я себя, перелистывая страницы обратно к снимку с двенадцатого дня рождения. И сам же себе ответил: — Ты бы задействовал прошлое, чтобы исцелить настоящее.

Я могу пригласить Эйву на открытие студии и устроить так, чтобы она точно приехала. Если я сам буду здесь. Эйва уже получила от Джорджии все, что хотела, и если она приедет без всяких корыстных мотивов… Да, это может сработать. Если начать с мелких трещинок, я постепенно сумею заделать глубокие щели, которые Эйва оставила в сердце дочери. Пусть Джорджия увидит: ее мама готова приехать просто ради того, чтобы быть рядом в такой важный день и порадоваться за нее.

Я захлопнул альбом, сел за стол, раздвинул коробки с рукописями и подтащил ноутбук поближе к себе. Что, черт возьми, надо сделать, чтобы Джорджия позволила мне остаться еще на семь недель?

Я уставился на фотографию Джеймсона и Скарлетт на левом краю стола.

— Посоветуешь что-нибудь дельное? — спросил я у него. — Я не могу улететь с ней в закат, и, будем честными, у тебя был чертовски хороший второй пилот в лице Констанс.

К тому же Джеймсон и Скарлетт встретились и полюбили друг друга в такую эпоху, когда надо было спешить получить свою долю счастья, потому что никто не знал, сколько времени у них остается.

Я задумчиво барабанил пальцами по столу, глядя на два законченных файла на рабочем столе.

Если Джеймсон покорил сердце Скарлетт, нарушив правила… возможно, тот же подход поможет мне покорить сердце его правнучки.

Я схватил телефон и позвонил Адаму.

— Пожалуйста, скажи, что ты сейчас пришлешь рукопись.

— И тебе тоже «здравствуй», — проворчал я. — До крайнего срока еще два дня.

— Ты же знаешь, как все ждут эту книгу.

Мне было слышно, как скрипнул его стул.

— Да, насчет сроков… — Я невольно поморщился.

— Только не говори, что впервые за всю писательскую карьеру ты срываешь дедлайн. Не с этой книгой. Ты хоть представляешь, как трудно будет ее редактировать? Постоянно тревожиться, как бы вдруг не испортить великую Скарлетт Стантон! — Судя по его голосу, он уже начал тревожиться.

— Какой-то ты напряженный. Ты хоть раз выходил на пробежку после моего отъезда?

— Какие пробежки с моим давлением?! Между прочим, оно скачет из-за тебя.

Бедняга Адам. Сейчас я выскажу свою просьбу, и его давление зашкалит за все мыслимые пределы. И все ради того, чтобы у меня появилось время завоевать Джорджию. Надо быть просто законченной сволочью и эгоистом, чтобы так поступить со своим лучшим другом. Но да, я такой.

— Ной, что происходит? — спросил Адам.

— Как бы ты определил нашу дружбу по шкале от одного до десяти?

— В каком смысле?

— Мы же хорошие друзья?

— Ты был шафером на моей свадьбе. Ты мой лучший друг. Ты сейчас со мной говоришь как писатель с редактором? Или как крестный отец моего сына?

— И то и другое.

— Черт. — Я представил, как он потирает виски. — Что тебе нужно?

— Время.

— У тебя его нет.

— Не мое время. Твое. Как ты смотришь на то, чтобы сделать двойную работу за те же деньги? — Я затаил дыхание в ожидании его ответа.

— Объясни.

И я объяснил. Я выложил все единственному человеку, на котором держалась моя личная и профессиональная жизнь, и едва успел договорить, как услышал шум подъехавшей машины. Открылась дверь гаража. Джорджия вернулась домой.

— Джорджия дома. Ты это сделаешь для меня?

— Черт побери, — пробормотал он. — Ты же знаешь, что сделаю.

— Спасибо. — Каждая клеточка в моем теле буквально звенела от облегчения.

— Не благодари, — рявкнул он через громкую связь. — Я начну редактировать, что уже есть, но жду от тебя финал, Ной.

Дверь открылась, и в кабинет заглянула Джорджия.

— Не помешала? — шепотом спросила она.

Я покачал головой, приглашая ее войти.

— Я понимаю, как ты недоволен, но обещаю: все будет.

— Хорошо, но нельзя нарушать сроки печати. Время у тебя есть, но приготовься к тому, что редактировать придется в спешке.

Джорджия беспокойно наморщила лоб и расстегнула пальто.

— Я готов.

Готов на все, лишь бы выиграть время для Джорджии.

— Хорошо. Да! Кармен просила передать, что подарки для детей на Хануку уже принесли. Ты слишком их балуешь, Ной. Но спасибо. Нам будет тебя не хватать на праздниках.

— Не забывай бегать, Адам. Иначе ты точно за мной не угонишься, когда я вернусь.

Если вернусь. Мы попрощались, я отложил телефон, усадил Джорджию к себе на колени и запустил руки ей под свитер, наслаждаясь теплом ее кожи.

— О чем вы говорили? — спросила она, убирая волосы, упавшие мне на глаза.

Боже, как я любил эту женщину.

— О времени, — ответил я и нежно поцеловал ее в губы.

Теперь оставалось только молиться, что мне хватит времени, которое я получил под залог добровольного риска своей карьерой.

Глаза Джорджии широко распахнулись.

— О господи, твой дедлайн. Он же на этой неделе, да? Книга готова?

В ее голосе слышались нотки паники? Или я просто выдавал желаемое за действительное?

— Еще нет. — По крайней мере, так я себя убеждал, чтобы выиграть время. Да, я закончил свою работу, но книга не может считаться готовой, пока не пройдет редактуру. — Не волнуйся. Это просто рабочая заминка. Адам перекроит расписание и начнет редактуру того, что есть, чтобы не сорвать сроки сдачи в печать, а я пока доработаю финал. Ты же потерпишь мое присутствие еще несколько недель?

Да, снова семантика. Но все равно это было похоже на ложь.

Потому что это была ложь.

Но улыбка, которую мне подарила Джорджия… Она того стоила.

Джорджия

Дорогой Джеймсон,

Тебя нет всего несколько дней, а я скучаю по тебе так, будто прошло много лет. Теперь все гораздо сложнее, чем в Мидл-Уоллопе. Теперь я знаю, что значит быть твоей женой. Лежать рядом с тобой по ночам, просыпаться с утра и видеть твою улыбку. Сегодня утром я снова справлялась, что там с моим рапортом о переводе, но пока никаких новостей. Надеюсь, ответ придет завтра. Ты так далеко… это невыносимо. Ты каждый день подвергаешь себя опасности в небе, а я ничего не могу сделать, только сидеть и ждать. Я люблю тебя, Джеймсон. Береги себя. Наши судьбы переплелись воедино, и я не сумею жить в мире, где не будет тебя.

Люблю,

Скарлетт

–Ты готова? — спросил Ной с улыбкой и поправил галстук.

Мы сидели в машине на стоянке у входа в студию, а снаружи шел густой январский снег.

— А если нет? — Я подняла брови.

— Через час, когда все начнут собираться, будет неловко, но мы можем запереться внутри, выключить свет и притвориться, что нас здесь нет.

Он взял мою руку и поцеловал внутреннюю сторону запястья, от чего меня всю обдало жаром желания. Последние два с половиной месяца мы с ним делили постель почти каждую ночь, но моя жгучая потребность быть с этим мужчиной не ослабела. Ему достаточно было взглянуть на меня, и я сразу таяла.

— Но я готов предложить любую взятку, чтобы увидеть твои работы.

— Я очень горжусь своей маленькой коллекцией.

Я почти полностью выложилась, готовясь к этому вечеру. У меня было готово несколько десятков мелких работ на продажу и несколько крупных скульптур, предназначенных в основном для показа. Приглашения были разосланы, ответы получены, и теперь оставалось лишь распахнуть двери студии для посетителей и молиться, что я не зря опустошила свой банковский счет.

— Я горжусь тобой.

На этот раз он поцеловал меня в губы долгим головокружительным поцелуем. У меня развилась неодолимая зависимость от Ноя Морелли. Предполагалось, что это будет всего лишь легкая, ни к чему не обязывающая интрижка, — таков был уговор. Он уедет, как только закончит книгу, и каждый день мог стать последним. Каждый день я ждала, что он скажет — книга закончена, но этого не происходило. Если так пойдет дальше, Ной рискует нарушить все сроки сдачи книги в печать.

— Я уверен, что сегодняшний вечер будет таким же прекрасным, как ты сама.

— Хорошо, что хоть кто-то в этом уверен.

Я сделала глубокий вдох и напомнила себе, что это Поплар-Гроув, штат Колорадо, а не Нью-Йорк. Здесь нет папарацци, нет кинозвезд и продюсеров, нет репортеров, жадных до сплетен, нет лицемеров, которые притворялись, будто интересуются мной, в надежде на пятиминутный разговор с Дамианом. Это моя студия — только моя, — и Ной станет первым, кому я ее покажу.

Мы подошли к двери, держась за руки, и Ной заслонил меня от ветра, пока я возилась с ключом. Наконец тяжелая стеклянная дверь распахнулась, и я провела его внутрь.

— Закрой глаза.

Мне хотелось увидеть его лицо, когда включится свет.

— Можно подумать, это не твой день рождения, а мой, — поддразнил он.

Я рассмеялась и, убедившись, что он честно закрыл глаза, подошла к выключателю. Это помещение я знала как свои пять пальцев и при необходимости нашла бы дорогу даже с завязанными глазами.

Я щелкнула выключателем, и в галерее зажегся весь свет. На стеклянных полках стояли вазы и небольшие скульптуры, в каждой эркерной нише — две скульптуры размером побольше, а в центре комнаты, на возвышении, освещенном отдельным прожектором, располагалось мое любимое творение.

— Можешь открыть глаза, — тихо сказала я и затаила дыхание.

Ной обвел зал восхищенным взглядом, широко улыбнулся и застыл, глядя на скульптуру на постаменте.

— Джорджия, — прошептал он, покачав головой. — Боже мой.

— Тебе нравится?

Я подошла к нему, он обхватил меня за талию и привлек к себе.

— Это великолепно.

Украшением моей коллекции была «ледяная» корона, составленная из стеклянных сосулек длиной от десяти до двадцати сантиметров.

— Ты понял, что это такое? — улыбнулась я.

Ной улыбнулся в ответ.

— Корона, достойная Снежной королевы. Хотя ты совсем не холодная. Это невероятно.

— Спасибо. Я никогда не комментировала выдумки обо мне, которые распускали таблоиды, потому что сила в молчании и умении высоко держать голову, но подумала: а почему бы не сделать себе ледяную корону? Если кто-то и вправе навешивать на меня ярлыки, то лишь я сама. И кроме того, может быть, следующей я сделаю корону из пламени. — В своем воображении я уже видела, как она обретает форму.

— Ты невероятная, Джорджия Стантон. — Ной взял в ладони мое лицо и поцеловал меня в губы. — Спасибо, что поделилась со мной первым. И на случай, если я не успею поздравить тебя еще раз до того, как мы вернемся домой: с днем рождения.

— Спасибо, — сказала я ему в губы, наслаждаясь последними минутами уединения до прибытия официантов, нанятых для банкета.

Через час двери открылись для всех, и галерея заполнилась гостями. Я их приветствовала, стоя под руку с Ноем. В числе самых первых пришли Хейзел и Оуэн, Лидия — наша экономка — со своей дочерью, Сесилия Кокран из библиотеки, мама…

Я тихо ахнула, прикрыв рот ладонью. Ной обхватил меня за талию, обеспечивая поддержку, пока мама в бледно-розовом платье и с дрожащей улыбкой пробиралась ко мне сквозь небольшую толпу.

— С днем рождения, Джорджия. — Она нежно меня обняла и сразу же отпустила, как обычно, дважды похлопав по спине.

— Мама?

Сказать, что я была в шоке, — это ничего не сказать.

Она нервно сглотнула и быстро взглянула на Ноя.

— Ной меня пригласил. Надеюсь, ты не возражаешь. Я просто хотела поздравить тебя с днем рождения и с открытием студии. Это большое событие.

Неужели она и вправду приехала лишь для того, чтобы меня поздравить?

— А вы с Йеном?.. — неуверенно спросила я.

Может быть, они снова расстались? Может быть, мама приехала, чтобы зализать раны и собрать осколки разбитого сердца под видом желания поддержать дочь?

— С ним все хорошо. У нас все хорошо, — заверила она меня. — Он передает наилучшие пожелания. Надеюсь, ты понимаешь, почему он не приехал со мной.

Потому что я его на дух не переносила и он об этом знал, так что, если подумать, он поступил мудро и неожиданно тактично.

— Как прошел полет? — спросил Ной, разрядив обстановку, как он это умел.

— Замечательно. Большое спасибо. — Мама сделала глубокий вдох. — Руководствуясь принципом полной открытости, признаюсь сразу, что Ной купил мне билет.

— Э-э-э…

Принцип полной открытости? У них с Йеном точно все хорошо?

— Очень мило с твоей стороны, — сказала я Ною, прильнув к его боку. — Спасибо.

— Всегда пожалуйста. — Он еще крепче обнял меня за талию. — Но это не подарок на день рождения. Мой подарок ждет тебя дома.

— Я же просила не тратить на меня деньги! — Я укоризненно покачала головой, но в груди все равно загорелся крошечный огонек любопытства.

— Я ничего не потратил, честное слово. — Ной загадочно улыбнулся. Он явно что-то задумал.

— Ладно, не буду весь вечер единолично держать именинницу при себе. Тебе нужно общаться с гостями, — сказала мама со слабой улыбкой. — Спасибо, что разрешила прилететь. Твои дни рождения всегда были… — Ее улыбка померкла. — Я просто за тебя рада, вот и все. — Она окинула взглядом галерею. — Это феноменально. Я горжусь тобой, Джорджия.

— Спасибо, что приехала, — сказала я с искренней благодарностью. — Для меня это многое значит.

Аванс уже выплачен, все остальные гонорары за книгу поступят прямо на мамин счет. С Йеном все хорошо. Похоже, ее жизнь наладилась, и это значит, что она здесь не потому, что ей что-то от меня нужно. Наверное, мама и вправду хотела со мной повидаться. Конечно, это всего один вечер за целую жизнь, но мне достаточно и такой малости.

Я ходила по залу, улыбалась гостям и наблюдала, как с выставочных полок исчезают купленные работы. Их действительно покупали.

— Потрясающе! — Хейзел крепко меня обняла. — А кто там за кассой? Дочка Лидии?

Я кивнула.

— Кажется, все идет хорошо.

— Так и есть. Можешь не сомневаться. — Хейзел прищурилась, глядя куда-то мне за спину. — Ого. Это с кем Ной… — Ее брови взлетели к потолку.

Я обернулась и растерянно заморгала, увидев, как Ной обнимает невероятно красивую женщину возле двери. Он поднял голову, оглядел зал и улыбнулся, обнаружив меня. Он что-то сказал той женщине, взял ее под руку и повел мимо ледяной короны к нам с Хейзел.

Глаза и волосы незнакомки были такими же темными, как у Ноя, кожа — такой же смуглой.

К ней подошел элегантный мужчина с песочно-русыми волосами, зелеными глазами и в идеально сидящем костюме.

— Надеюсь, ты не против, что я пригласил и своих близких друзей, — улыбнулся мне Ной. — Джорджия, познакомься. Это моя младшая сестра Эдриен и ее заложник Мейсон.

Его сестра? Мужчины не знакомят своих сестер с девушками, в отношении которых не имеют серьезных намерений, верно? У меня потеплело в груди, а сердце защемило от мысли, что наша связь с Ноем в его понимании не просто интрижка, и у нас может быть что-то серьезное и настоящее, и наши с ним отношения не завершатся, даже когда он закончит книгу. Может быть, нам не нужны никакие дедлайны, которые мы сами назначили для себя. Может быть…

Эдриен посмотрела на брата, выгнув идеально выщипанную бровь, а потом улыбнулась мне с искренней симпатией и заключила в крепкие объятия.

— Я так рада с тобой познакомиться, Джорджия. Ной говорит о тебе постоянно. И Мейсон, конечно, не мой заложник, а любимый муж. — Она рассмеялась и разжала объятия.

— Я так и сказал, — поддразнил ее Ной. — Рад тебя видеть, дружище. — Он обнял Мейсона, а затем сестру и даже чуть приподнял ее над полом. — И тебя тоже, сестренка. Хорошо долетели?

— Прекрасно. Но все-таки перестань покупать нам билеты в первый класс. Незачем тратить деньги на всякие излишества.

Ной пожал плечами.

— Деньги мои, как хочу, так и трачу.

— Надеюсь, вам нравится спорить, потому что у Ноя и Эдриен это любимое занятие, — улыбнулся мне Мейсон и протянул руку.

— Честно сказать… я слегка перегружена впечатлениями. — Я пожала ему руку, и его теплая улыбка стала еще лучезарнее, а на щеке появилась ямочка.

— И тебя можно понять. Твоя галерея просто невероятная! — воскликнула Эдриен. — Да! С днем рождения! Сейчас тебе не до того… у тебя столько гостей… но позже я обязательно хочу услышать, как ты отбрила моего братца в книжном магазине.

Я рассмеялась и пообещала все ей рассказать в красках. Они с Мейсоном пошли осматривать галерею, прихватив с собой Хейзел и Оуэна.

— Я уже говорил, что ты сегодня очень красивая? — прошептал Ной мне на ухо, обдав его горячим дыханием, от которого у меня по спине прошла сладкая дрожь.

— Около двадцати раз, — ответила я. — Я уже говорила, что собираюсь сотворить с тобой всякие безобразия с помощью галстука, который ты сегодня надел? — Я посмотрела на него из-под ресниц.

— Правда? — Его глаза потемнели. — А я как раз строил на этот галстук собственные планы. — Он украдкой поцеловал меня в уголок рта.

Вечер пролетел незаметно. Я продала все до единой работы, которые собиралась продать. Большие скульптуры, предназначенные для демонстрации, ледяная корона и две башни, остались со мной, как и было задумано. Постепенно гости разошлись, задержались лишь самые близкие друзья и бригада уборщиц.

— За это он получает еще больше баллов, — шепнула мне Хейзел на прощание.

— Эй, — возмутилась я. — Ты на чьей стороне?

— Всегда на твоей, — улыбнулась Хейзел. — но этот мужчина привез сюда свою сестру. И твою маму, — тихо добавила она, наблюдая, как Ной прощается с Эдриен и ее мужем.

Эдриен уже пообещала прийти к нам на обед завтра. Они с Мейсоном отказалась от гостевой спальни, но мама согласилась переночевать в доме. Она уже уехала на арендованной машине в отель, чтобы забрать свои вещи.

— Я знаю. Он… — Я вздохнула, глядя на Ноя.

— Он влюблен в тебя так же сильно, как ты в него, — прошептала Хейзел.

— Только не начинай. — Я покачала головой, не желая обрекать себя на серьезную сердечную травму.

— Я никогда не видела тебя такой счастливой, как сегодня. Собственно, как все последние месяцы. — Подруга взяла меня за руку. — Ты пережила много плохого, Джи. Пора впустить в свою жизнь что-то хорошее.

Она снова меня обняла, и, пока я пыталась придумать ответ, Оуэн вывел ее за дверь, сославшись на то, что им пора отпустить няню.

Когда мы с Ноем вернулись домой, там было темно и тихо, но едва мы повесили пальто и сняли ботинки в прихожей, приехала мама. Ной жадно разглядывал мои голые ноги под коротким черным платьем, которое я выбрала из недавно распакованного гардероба.

— Я, наверное, пойду спать. Только позвоню перед сном Йену, — сказала мама с лукавой улыбкой и направилась к лестнице со своей небольшой сумкой, отказавшись от помощи Ноя, который предложил отнести ее вещи наверх. — А вы веселитесь. Еще раз с днем рождения, Джи-Джи.

— Спокойной ночи, мам. — Я даже не поморщилась на ненавистное прозвище, глядя на двадцать девять роз, которые мне прислали сегодня по распоряжению прабабушки вместе с первым изданием «И восходит солнце» с автографом автора.

— Время подарков, — объявил Ной и обнял меня со спины. — Это, конечно, не автограф Хемингуэя, но ты сама ограничила мой бюджет.

Я застонала.

— Ты уже подарил мне столько всего.

— Поверь, тебе это нужно.

Я повернулась к нему лицом.

— Мне нужен ты.

Если бы он знал, как сильно я в нем нуждалась, то, наверное, сбежал бы отсюда с криками ужаса.

Ной поцеловал меня в лоб, взял за руку и повел в большую гостиную, где всего несколько месяцев назад убеждал меня в своих писательских талантах. Вся мебель была сдвинута к стене, так что в центре образовалось пустое пространство, и Ной притащил из прихожей высокий столик, на котором стояла большая коробка, перевязанная яркой лентой. Он отпустил мою руку и зажег газовый камин одним щелчком выключателя.

— Его поставили во время ремонта, когда перестраивали весь дом, — сказала я, кивнув на камин. — Прабабушка говорила, что это глупая роскошь и лишние расходы, но ей все равно. Она хочет камин.

— Спасибо, прабабушка. — Ной снял пиджак, аккуратно сложил и перекинул через спинку кресла. — А теперь открывай свой подарок, Джорджия. — Он прислонился плечом к высокой каминной полке.

— Подарок, который тебе ничего не стоил. — Я выгнула бровь.

— Ни цента. — Он хитро прищурился. — Хотя нет. Я заплатил за коробку. И за ленту. Честно сказать, я просто случайно на него наткнулся, когда искал свои туфли.

Я закатила глаза, но подошла к столику, где стояла коробка.

— Ты заклеил ее скотчем? Мне нужны ножницы?

— Нет, не заклеил. Можно сразу открыть.

В его глазах было столько восторга, что я невольно им заразилась.

Я открыла коробку. Мое сердце подскочило к горлу, а на глаза навернулись слезы.

— Ох, Ной…

Он подошел ко мне и забрал у меня крышку. Я даже не видела, куда он ее поставил. Я не сводила глаз с его подарка.

— Это же… — Я почти боялась произнести это вслух.

Боялась, что моя догадка будет ошибочной.

— Да, — кивнул он с улыбкой.

— Но как? — Я протянула дрожащую руку к старинному патефону и провела пальцем по краю потертого деревянного корпуса.

— Пару недель назад я обнаружил отвалившуюся панель в задней стенке встроенного шкафа в прихожей Грантем-коттеджа. — Ной передвинул ручку с иголкой к краю виниловой пластинки, совсем новой с виду. — Того самого шкафа, где на дверной раме остались отметки роста.

Я уже знала, что он скажет дальше.

— Отметки дедушки Уильяма? — догадалась я.

Он кивнул.

— Наверное, именно поэтому она и не продала коттедж. Я съездил в муниципальный архив, просмотрел записи о собственности. Изначально коттедж принадлежал Грантему Стантону, отцу Джеймсона. Твоему прапрадеду.

— Они жили там первые несколько лет, — прошептала я, собирая все воедино. — Но прабабушка говорила, что патефон сломался и его не смогли починить.

Ной улыбнулся.

— Да, говорила. Но, как я понимаю, она его спрятала.

— И он так и остался лежать в тайнике. — Я наморщила лоб. — Знаешь, если подумать… Я ни разу не видела, чтобы она заходила в коттедж. Она его не продавала, но совершенно им не занималась. Все вопросы аренды решал управляющий.

— Горе — сильное и нелогичное чувство, и некоторые воспоминания лучше не трогать. — Ной щелкнул выключателем на патефоне, и, к моему изумлению, тот включился.

— Ты нашел патефон Джеймсона, — прошептала я.

— Я нашел патефон Джеймсона. — Ной опустил ручку, игла встала на край пластинки, и из динамика полился голос Билли Холидей.

Я закрыла глаза, представив их на том поле, в самом начале истории их любви. Любви, которая привела к моему появлению на свет. Любви, которая оставалась с прабабушкой до конца ее жизни, хотя спустя многие годы она опять вышла замуж.

— Эй, — тихо проговорил Ной, вышел в центр комнаты и протянул мне руку. — Потанцуй со мной, Джорджия.

Я шагнула прямо в его объятия, чувствуя, как рушатся последние барьеры.

— Спасибо, — прошептала я, прижавшись щекой к его груди, и мы принялись медленно топтаться на месте, мягко покачиваясь в такт музыке. — Ты столько для меня сделал. Банкет на открытии студии, твоя сестра, моя мама, прадедушкин патефон. Так много всего.

— Это самое малое, что я мог сделать. — Он ласково взял меня под подбородок, чуть приподнял мне голову и посмотрел прямо в глаза. — Я безумно, всем сердцем люблю тебя, Джорджия Констанс Стантон.

— Ной…

Мое сердце сжалось; сладкая боль, которую я так старательно заглушала в себе, вырвалась на свободу, заполнила каждую пересохшую, изголодавшуюся по любви клеточку моего тела, и я позволила себе поверить. Позволила себе любить его в ответ.

— Для меня это не просто интрижка. И никогда не было просто интрижкой. Я хотел тебя с первой секунды, как только увидел в книжном магазине, и понял, что ты та самая женщина, когда ты начала говорить, как ненавидишь мои книги. — Ной кивнул и улыбнулся. — Это правда. И мне не нужно услышать в ответ, что мои чувства взаимны. Не сейчас. Да, пожалуйста, не говори ничего прямо сейчас. Я хочу, чтобы ты это сказала, когда будешь готова. И если ты не полюбила меня до сих пор, ничего страшного. Я тебя завоюю. — Он прижался лбом к моему лбу.

О боже. Я любила его. Может быть, это глупо, безрассудно и слишком рано, но я ничего не могла с собой поделать. Мое сердце принадлежало ему. Он меня покорил, и я уже не представляла себе ни одного дня без него.

— Ной, я лю…

Он запечатал мне рот поцелуем, не давая договорить. Потом подхватил меня на руки, отнес в спальню и занялся со мной любовью так вдумчиво, что не осталось ни единого участка моего тела, не охваченного его жадными руками, его ртом, его языком.

Мы не спали всю ночь, и, когда взошло солнце, мы оба были голодные, пьяные от коктейля из бессчетных оргазмов и недосыпа, но все равно не могли оторваться друг от друга; мы целовались, спускаясь по лестнице, как пара подростков, и старались не слишком шуметь, чтобы не разбудить маму.

Мы являли собой настоящее клише двух влюбленных после ночи страсти: он с голым торсом и в брюках от вчерашнего костюма, я — в его рубашке, под которой не было ничего, кроме трусов. Но мне было все равно. Я была влюблена в Ноя Морелли и собиралась приготовить ему за завтрак оладьи… или яичницу. Главное, быстрее разделаться с готовкой и вернуться в постель.

Уже в прихожей он целовал меня долго и страстно, медленно тесня в сторону кухни.

— Что это? — спросила я, услышав шелест бумаги, доносившийся из кабинета.

Ной поднял голову и прищурился, глядя на приоткрытую дверь.

— Вчера вечером дверь точно была закрыта. Жди здесь. — Он отодвинул меня к себе за спину, подошел к приоткрытой створке и осторожно заглянул в комнату. — Какого черта ты делаешь? — прорычал он, распахнул дверь и скрылся внутри.

Я вошла в кабинет следом за ним.

Я даже не сразу сообразила, что происходит. Мама сидела в бабушкином кресле с нацеленным на стол телефоном, слева от нее стояла открытая коробка, а перед нею лежала небольшая стопка бумаг.

Она фотографировала рукопись.

Джорджия

Дорогой Джеймсон,

Я очень скучаю. Я тебя люблю. Я не могу больше выносить разлуку с тобой. Я понимаю, что доберусь до тебя раньше, чем это письмо, но знай: я еду к тебе, любовь моя. Уже совсем скоро я смогу снова тебя обнять…

Я потрясенно смотрела, как мама медленно убирает телефон в карман и ее щеки заливаются краской.

— Спрошу еще раз: какого черта ты делаешь? — повторил Ной.

— Она фотографирует рукопись, — прошептала я, ухватившись за спинку кресла, чтобы устоять на ногах.

— Черт. — Ной потянулся через стол, одной рукой схватил стопку листов, а другой пододвинул к себе коробку. Он быстро пролистал стопку, не сводя взгляда с мамы. — Она успела заснять где-то треть, — сказал он мне, вернул бумаги в коробку и закрыл крышку.

— Зачем тебе фотографировать рукопись? — спросила я ломким голосом.

— Просто хотела ее прочитать. Бабушка мне ее не показывала, и мы с тобой были не в лучших отношениях, когда я приезжала в последний раз. — Мама нервно сглотнула и убрала телефон в задний карман джинсов.

Я нахмурилась, пытаясь понять смысл сказанного.

— Мы были в хороших отношениях, пока ты не уехала, получив все, что хотела. — Я покачала головой. — Я бы дала тебе почитать рукопись, если бы ты попросила. Тебе вовсе незачем было фотографировать ее тайком. Тебе незачем было… — Внезапно я все поняла и почувствовала, как кровь отхлынула от моего лица. — Ты ее фотографировала не для себя.

— Он имеет полное право ее прочитать, Джорджия. — Мама вызывающе вскинула подбородок. — Ты знаешь, в договоре указано, что у него есть преимущественное право на приобретение, а ты не даешь ему ознакомиться с рукописью. Ты бы слышала его голос по телефону! Он так сокрушался, что ты используешь бизнес ради мести ему.

Дамиан. Мама фотографировала рукопись для Дамиана. Мой желудок сжался в комок и ухнул куда-то в ноги.

— Она не продает права на экранизацию! — почти крикнул Ной. Вся его поза выдавала предельное напряжение. — Откуда бы взяться преимущественному праву на приобретение, если сделки в принципе не существует?

— Ты не продаешь права на экранизацию? — Мама уставилась на меня, словно не веря своим ушам.

— Нет, мама. Не продаю. — Я покачала головой. — Он тебя обманул.

Дамиан всегда был ушлым пронырой, но меня удивило, что он сумел обмануть маму.

— Почему нет, черт возьми? — выпалила она, и я ошеломленно уставилась на нее, на секунду утратив дар речи.

— Потише, пожалуйста, — рявкнул Ной и встал рядом со мной, сунув коробку с рукописью под мышку.

— Какого черта ты не продаешь права на экранизацию?! — крикнула мама. — Ты знаешь, сколько они стоят? Я тебе скажу. Миллионы, Джорджия. Они стоят миллионы, и он… — Она указала на Ноя. — Он не владеет никакими правами. Они только у нас, Джи-Джи. У нас с тобой.

— Значит, все из-за денег, — прошептала я.

Мама быстро заморгала, но тут же опомнилась и заговорила уже мягче:

— Не все из-за денег. Я приехала на твой день рождения, чтобы побыть с тобой. Но я и правда думаю, что экранизация поможет тебе вернуть Дамиана, к тому же он обещал ничего не менять. Перенести рукопись на экран слово в слово. Ты ему не веришь?

— Я не хочу возвращать Дамиана и не верю ни единому его слову! — Меня обдало жаром, по венам как будто пронесся огонь. Гнев все же пробился сквозь броню неверия. — Ты правда думала, что сумеешь меня заставить продать ему права?

Мама задумчиво посмотрела на меня и перевела взгляд на Ноя.

— Ну, сейчас не смогу, потому что рукопись не закончена. — Она прищурилась, глядя на Ноя в упор. — Где финал?

Ной стиснул зубы.

— Он еще не готов, — рявкнула я. — И даже если был бы готов, ты все равно не заставишь меня сделать то, чего я не хочу.

— Миллионы, милая. Только подумай, что это значит для нас, — умоляюще проговорила она и поднялась из-за стола.

— Ты имеешь в виду, что это значит для тебя. — Я встала между ней и Ноем. — Ты всегда думала лишь о себе.

— Почему ты не хочешь продать права? — крикнула мама.

— Прабабушка ненавидела экранизации, а ты решила, что из всех ее книг именно на эту я продам права хоть кому-то из продюсеров, особенно тому, кто спит со всем, что движется и носит юбку?

— Мне плевать, чего хотела бабушка, — прошипела мама. — Она-то уж точно не думала обо мне.

— Неправда. — Я покачала головой. — Она любила тебя больше жизни. И лишила тебя наследства только тогда, когда ты собралась выйти замуж за безнадежного игрока, обвешенного долгами, чтобы все мужики, которые попадались тебе на пути, не относились к тебе как к ходячей чековой книжке. Она лишила тебя наследства, чтобы дать тебе шанс найти человека, который полюбит тебя, а не твои деньги!

— Она лишила меня наследства в наказание за то, что ей пришлось растить тебя, пока я устраивала свою жизнь! — крикнула мама, ткнув пальцем в мою сторону. — И потому что мои родители разбились на машине, когда ехали на мой концерт!

— Она никогда не винила тебя в их гибели.

Мое сердце болело при мысли обо всем, что она наворотила.

— Женщины, которую ты так слепо обожаешь, для меня не существует, Джорджия. — Мама посмотрела мимо меня на Ноя. — Дай мне оба варианта. Оба финала.

— Я же сказала, что они не готовы!

Откуда она вообще знает, что должно быть два финала?

Ее взгляд медленно переместился на меня, и у нее на лице отразилась такая жалость, что я отшатнулась.

— Ты моя милая наивная девочка. Неужели ты так ничему и не научилась после последнего мужчины, который тебе лгал?

— С меня хватит. Пожалуйста, уходи. — Я расправила плечи. Я уже не была той малышкой, которую она бросила во время дневного сна, и даже той десятилетней девочкой, которая часами смотрела в окно, еле сдерживая слезы, после очередного исчезновения мамы.

— Ты правда не знаешь, да? — В ее голосе сквозило сочувствие.

— Джорджия попросила тебя уйти, — сказал Ной.

— Конечно, ты хочешь, чтобы я ушла. Какого черта ты ей не сказал, что книга закончена? Что еще ты надеялся получить, скрыв от нее правду? — Мама склонила голову набок, точно так же, как делала я, и меня это бесило. Меня бесило, что я так похожа на нее. Бесило, что у меня с ней есть хоть что-то общее.

Мне было нужно, чтобы она ушла. Сейчас же. И навсегда.

— Ной еще не закончил книгу! — почти крикнула я. — Он работает целыми днями, каждый день! Я никогда не продам права на экранизацию, и передай Дамиану: пусть поцелует меня в задницу, потому что он никогда не наложит свои загребущие лапы на эту историю. Никогда. А теперь ты можешь уйти сама, или я могу вышвырнуть тебя за дверь, но в любом случае ты уходишь.

— Я еще буду тебе нужна, когда ты поймешь, что была слишком доверчивой и наивной. Зачем ты ей врал? — Она пристально посмотрела на Ноя, словно нашла достойного противника.

Это бесило меня сильнее всего.

— Я давно научилась не нуждаться в тебе. Как раз тогда, когда поняла, что другие матери не бросают своих детей. Другие мамы приходят на футбольные матчи и помогают своим дочерям готовиться к танцам. Другие мамы выбирают костюмы на Хеллоуин и покупают мороженое как лекарство для разбитых подростковых сердец. Возможно, когда-то ты была мне нужна, но теперь уже нет.

Она вздрогнула, как будто я дала ей пощечину.

— Да что ты знаешь о материнстве? Судя по тому, что я читала, ты потеряла мужа как раз из-за этой проблемы.

— Как ты смеешь?! — Ной шагнул вперед, но я удержала его на месте.

Я покачала головой, издав тихий смешок.

— Все, что я знаю о материнстве, я узнала от своей матери. До недавнего времени я этого не понимала, но теперь понимаю. Это нормально, что ты не представляла, как растить ребенка. Правда нормально. Я тебя не виню. Ты сама была ребенком, когда я родилась. Ты подарила мне замечательную маму. Которая ходила на все мои матчи, помогала выбрать платье для выпускного, всегда внимательно слушала, что я говорю, ни разу не заставила меня почувствовать себя обузой и никогда ничего от меня не требовала. Ты научила меня, что не всех мам зовут мамами. Мою звали прабабушкой. — Я судорожно вдохнула. — И она была лучшей мамой на свете.

Мама уставилась на меня так, будто увидела впервые в жизни, а потом вызывающе скрестила руки на груди.

— Ладно. Если ты не хочешь продавать права на экранизацию… если у тебя не хватает здравого смысла взять деньги или сострадания ко мне, то с тобой разговаривать бесполезно. Что бы я ни сказала, это ничего не изменит.

— Я рада, что мы хоть в чем-то согласны.

Я внутренне подобралась, зная, что это еще не конец. Она все равно скажет то, что собиралась, и уничтожит меня словами.

— Но я все же скажу, что он закончил книгу. Оба варианта. Если не веришь, позвони Хелен, как это сделала я. Позвони его редактору. Черт возьми, позвони секретарю издательства. Все знают, что книга закончена и ждет, когда ты выберешь финал. — Она перевела взгляд на Ноя. — Ты тот еще фрукт, Ной Гаррисон. По крайней мере, мне были нужны только деньги. Дамиан хотел получить доступ к правам на книги Скарлетт. А чего хотел ты? — Мама прошла мимо нас и подхватила свою дорожную сумку, которую я не заметила у двери. — Да, тебе следует отправить своему редактору бутылку хорошего виски, потому что он не человек, а сторожевой пес. Никто, кроме него, не видел финальные варианты.

Она вышла из кабинета.

Через несколько секунд хлопнула входная дверь.

— Джорджия. — В голосе Ноя звучало отчаяние, которого я никогда раньше не слышала.

Мама позвонила Хелен. Хелен не стала бы лгать. У нее нет на это причин. Она ничего не выгадывает. Земля как будто ушла у меня из-под ног, но я успела дойти до окна, прежде чем повернуться к Ною лицом. Если мама сказала правду, лучше отойти от него как можно дальше.

— Это правда? — Я обхватила себя руками за талию, пристально глядя на мужчину, в которого позволила себе влюбиться. По собственной глупости.

— Я все объясню. — Ной поставил коробку с рукописью на стол и шагнул ко мне, но, видимо, что-то в моих глазах его насторожило, потому что он не стал приближаться.

— Ты закончил книгу? — Мой голос дрогнул.

У него дернулась щека. Один раз. Второй.

— Да.

Я услышала этот звук в глубине сознания: тихий всхлип, хриплый судорожный вдох. Любовь, которая поглощала меня еще десять минут назад, превратилась в нечто уродливое и ядовитое.

— Джорджия, это не то, что ты думаешь. — Взглядом он умолял меня его выслушать, но я еще не закончила задавать вопросы.

— Когда?

Он чертыхнулся себе под нос и запустил пальцы в волосы.

— Когда ты закончил книгу, Ной? — Я схватилась за гнев, чтобы не утонуть в волнах боли, что поднимались в моей душе.

— В начале декабря.

Мои глаза вспыхнули. Шесть недель. Он лгал мне целых шесть недель. Но зачем? Почему? У него была девушка в Нью-Йорке? Любил ли он меня по-настоящему? Или все это было ложью?

— Я понимаю, как это выглядит со стороны…

— Убирайся. — В моем голосе не осталось никаких эмоций, в теле — никаких чувств. Я вся как будто оцепенела.

— Ты говорила, что у нас просто интрижка, а я уже влюбился в тебя до беспамятства. Я не мог взять и уйти. Возможно, я поступил некрасиво, и я сожалею. Мне нужно было чуть больше времени…

— Для чего? Поиграть на моих чувствах? Тебя это заводит? — Я покачала головой.

— Нет! Я тебя люблю! Я знал, что, если у нас будет больше времени, ты тоже меня полюбишь. — Ной опустил руки.

— Ты меня любишь.

— Ты знаешь, что да.

— Нельзя лгать и манипулировать человеком, чтобы заставить его тебя полюбить. Это не любовь, Ной.

— Я просто пытался дать нам больше времени.

— А как же «я всегда держу слово»? — бросила я в ответ.

— Я его и сдержал! Черновик готов? Да. Но книга еще не закончена. Я был здесь каждый день, редактировал обе версии, тянул время, прежде чем тебе придется выбрать одну из концовок. Прежде чем ты оборвешь нас на полуслове, потому что боишься.

— Ты мне солгал. Очевидно, моя осторожность была оправдана. Забирай свой ноутбук, свою ложь и уходи. Если тут остались какие-то твои вещи, я их отправлю по почте, только уйди от меня.

Я совершила ошибку, удержав Дамиана после той, первой лжи, и в благодарность он отнял у меня восемь лет жизни. Такого больше не повторится.

— Джорджия… — Ной подошел ко мне, протянув руку.

— Уходи! — Слово вырвалось хрипом, оцарапав мне горло.

Ной уронил руку и закрыл глаза.

Один удар сердца. Второй. Когда он открыл глаза, сердце успело ударить десяток раз. Достаточно, чтобы я поняла: это меня не убьет. Что я буду дышать, несмотря на боль.

Он тоже все понял и медленно кивнул, глядя мне прямо в глаза.

— Хорошо. Я уйду. Но ты не сможешь мне запретить любить тебя. Да, я совершил большую ошибку, но все, что я тебе говорил, — это чистая правда.

— Вопрос семантики, — прошептала я, ища в себе лед, который за время брака с Дамианом успел застыть в моих жилах, но Ной его растопил до последнего осколка и оставил меня беззащитной.

Он поморщился, медленно отступил назад, обошел стол и открыл верхний ящик. Его движения были судорожными и порывистыми, когда он положил одну скрепленную пачку бумаги слева от коробки с рукописью, а другую — справа.

Все это время готовые концовки лежали в столе. Мне даже не пришло в голову посмотреть или спросить.

Ной взял свой ноутбук, снова обошел стол и посмотрел на меня. Он не имел права на боль в глазах. Особенно в том случае, когда солгал мне и обманом проник в мое сердце.

— Они обе здесь. Когда выберешь, дай мне знать. Твой выбор будет решающим.

Я еще крепче обняла себя за талию, мысленно умоляя трещины в моей душе продержаться еще минуту. Пусть я сломаюсь после его ухода — но не доставлю ему удовольствия видеть, как рассыпаюсь на части.

— Есть вещи, за которые надо бороться, Джорджия. Когда становится слишком сложно, нельзя просто уйти и оставить все незавершенным. Если бы я мог улететь и сражаться с нацистами, чтобы завоевать твою любовь, я бы так и сделал. Но мне приходится сражаться с твоими демонами, и пока что победа за ними. Помни об этом, когда будешь читать концовки. И счастливую, и… рвущую душу. Невероятная, редкая история любви в этой комнате — это не Скарлетт и Джеймсон. Это ты и я.

Один долгий тоскливый взгляд — и Ной ушел.

Мое сердце разбилось вдребезги.

Ной

Скарлетт, моя Скарлетт,

Выходи за меня замуж. Пожалуйста, смилуйся надо мной и стань моей женой. Дни тянутся долго, а ночи еще длиннее. Я постоянно думаю о тебе. Вот что странно: сейчас меня окружают американцы, я слышу знакомые фразы и акценты, но тоскую только по твоему голосу. Скажи, что тебе скоро дадут увольнительную на два дня. Мне необходимо тебя увидеть. Давай встретимся в Лондоне в следующем месяце. Мы снимем отдельные номера. Мне все равно, где спать, лишь бы увидеть тебя. Я без тебя умираю, Скарлетт. Ты мне нужна.

Совпадение? Доказательство? Имеет ли это значение? Я щелкал мышкой, рассматривая документы, которые мне прислали мои юристы. Всего четыре. Три свидетельства о смерти. Одно свидетельство о браке.

Мой телефон завибрировал на столе. Я взглянул на экран. Эдриен.

Я нажал на кнопку «Отклонить» и проклял свои глупые надежды. Конечно, это была не Джорджия, но я все равно каждый раз бросался к телефону, надеясь, что она все-таки позвонит.

При мысли о Джорджии у меня заныло в груди, и я прижал руку к сердцу, словно оно болело физически. Оно и болело. Я скучал по всему, что было связано с Джорджией. Не только по ее телу, нежным рукам и улыбке. Я скучал по нашим разговорам, даже по нашим спорам. Я скучал по тому, как ее голос наполнялся волнением, когда она мне рассказывала о работе с благотворительным фондом. По тому, как свет вернулся в ее глаза, когда она превозмогла боль и начала заново строить свою жизнь.

Я хотел разделить с нею жизнь. Хотел даже больше, чем контрактов на две следующие книги.

Эдриен перезвонила.

Я снова сбросил звонок.

Сестра была рядом со мной, когда я собирал свои вещи в маленькой спальне в Грантем-коттедже. Мы улетели в Нью-Йорк одним рейсом, но я мало что помню. Тот день прошел как в тумане. Разбитое сердце. Ненависть к себе. Звон крови в ушах. Несмотря на все старания Эдриен проводить меня до дома, мы расстались в аэропорту, и с тех пор я закрылся в своей квартире, упорно игнорируя весь остальной мир.

К сожалению, мир не игнорировал меня.

На экране снова высветилось имя Эдриен, и меня охватила тревога. А вдруг у нее что-то случилось? Я провел пальцем по экрану, принимая звонок, который автоматически переключился на беспроводные наушники.

— С мамой все хорошо? — спросил я.

После долгого бездействия мой голос хрипел и сипел. Я уже очень давно ни с кем не говорил.

— Все хорошо, — ответила она.

— С детьми?

— Все хорошо. А теперь ты…

— С Мейсоном?

— Все хорошо, — повторила она в третий раз и вздохнула. — У всех все хорошо. Кроме тебя, Ной.

Я оборвал разговор и вернулся к компьютеру. Изображения, приложенные к письму, были темными и зернистыми — четко отсканированные копии оригинальных документов. На их получение у меня ушло ровно шесть дней.

Эдриен позвонила еще раз.

Почему, черт возьми, меня не оставят в покое? Мужчина, зализывающий сердечные раны, — не самое приятное зрелище.

— Что? — рявкнул я, принимая звонок. И еле сдержался, чтобы не вышвырнуть телефон в окно.

— Открой мне дверь, балбес, — сказала она и отключилась.

Я побарабанил пальцами по столу. Мне так хотелось оказаться совсем в другом месте, совсем за другим столом. За старинным полированным столом из вишневого дерева, а не из современного закаленного стекла. За две с половиной тысячи километров от Нью-Йорка, на высоте в почти три тысячи метров. Я сделал глубокий вдох, поднялся на ноги, подошел к входной двери и распахнул ее настежь.

На пороге стояла Эдриен — в пальто, застегнутом на все пуговицы. В одной руке — телефон, в другой — подставка с двумя большими бумажными стаканами с кофе. Она протиснулась мимо меня в прихожую. Ее губы двигались, но я не слышал ни слова.

Я сорвал с головы наушники и оставил их болтаться на шее.

— …Убедиться, что ты живой! — уловил я конец ее фразы.

— Я живой.

— Я уж вижу. Я стучала не меньше десяти минут, Ной. — Она выгнула бровь.

— Извини. Наушники с шумоподавлением. — Я указал на гарнитуру на шее и прошел обратно в кабинет. — Я как раз занимаюсь исследованиями.

— По-моему, ты занимаешься тем, что купаешься в своих страданиях, — возразила Эдриен, следуя за мной. — Ого! Я думала, что книга Стантон закончена. — Она указала на россыпь книг Скарлетт Стантон на журнальном столике рядом с диваном.

— Она закончена, как ты сама прекрасно знаешь.

Поэтому я и сидел в центре Манхэттена, а не в Поплар-Гроув.

— Паршиво выглядишь. — Сестра раздвинула лежавшие на столе папки, освободив место под подставку с кофе. — Вот, зарядись кофеином.

— Кофе мне не поможет. — Я бросил наушники на стопку бумаг и откинулся на спинку кресла. — Но спасибо.

— Прошло уже восемь дней, Ной. — Эдриен расстегнула пальто, бросила его на стул и села в кресло напротив моего стола.

— И что?

Восемь мучительных дней и бессонных ночей. Я не мог ясно мыслить, не мог есть, не мог перестать гадать, что творится в голове у Джорджии.

— Хватит страдать! — Сестра взяла стакан с кофе и откинулась на спинку кресла. Ее поза в точности повторяла мою, и это было почти смешно. — Это совсем на тебя не похоже.

— Да, я сейчас не в лучшей форме. — Я прищурился, глядя на Эдриен. — Разве ты не должна мне сочувствовать? Ты же у нас в семье самая добрая.

— Лишь потому, что роль упрямого засранца уже занята. — Она отпила кофе.

Я невольно улыбнулся.

— Но смотрите, он жив! — Она отсалютовала мне стаканом.

— Без нее — нет, — тихо произнес я, глядя в окно на небоскребы Манхэттена. Без Джорджии это не жизнь. Может быть, существование, но не жизнь. — Знаешь, раньше я думал, что выражение «упасть в пропасть любви» — это оксюморон. Любовь должна возносить ввысь, разве нет? Должна дарить ощущение, словно ты поднялся на вершину мира. Но, может быть, восхождение доступно не всем. Может быть, это случается крайне редко. А большинство из нас падают с небес. И разбиваются насмерть.

— Это еще не конец, Ной. — Взгляд Эдриен смягчился. — Я видела вас вместе. Видела, как она на тебя смотрела… Не может быть, чтобы все закончилось именно так.

— Если бы ты видела, как она на меня смотрела в том кабинете, ты бы так не говорила. Я очень сильно ее обидел, — тихо добавил я. — А обещал, что никогда не обижу.

— Все совершают ошибки. Даже ты. Но если закрыться в квартире и тихо страдать… Так ты ее не вернешь.

Я скрестил руки на груди.

— Пожалуйста, расскажи подробнее, что я должен сделать, чтобы вернуть женщину, которой я откровенно и сознательно лгал в течение многих недель.

— Ну, если так посмотреть… — Она сморщила нос. — По крайней мере, ты ей не изменял, как ее бывший?

— Сомневаюсь, что ложь чем-то лучше измены. — Я потер переносицу. — Я использовал свое оружие: слова. Играл с семантикой, чтобы получить желаемое, за что в итоге и поплатился. И так просто ее не вернешь.

— То есть она вроде как мистер Дарси? — Эдриен задумчиво склонила голову набок.

— В каком смысле?

— Ну, знаешь… Если кто-то лишается моего уважения, то уже навсегда. — Сестра пожала плечами. — «Гордость и предубеждение». Джейн Остин.

— Я знаю, кто написал «Гордость и предубеждение», и могу утверждать, что Джорджия как раз-таки умеет прощать.

Она давала своей матери шанс за шансом.

— Хорошо, — кивнула Эдриен. — Значит, все еще можно исправить. Ты был прав. Любовь — хорошая, настоящая, меняющая жизнь любовь — встречается редко. За нее нужно бороться, Ной. Я знаю, тебе никогда еще не приходилось бороться за женщину. Но лишь потому, что раньше ты не встречал женщину, которую хотел удержать.

— Так и есть.

Для меня это было в новинку.

— Ты живешь в мире, где сам задаешь реплики своим персонажам и где один благородный жест вмиг все исправляет, но правда в том, что отношения в реальной жизни — это большая работа. Мы все ошибаемся. Говорим что-то такое, о чем потом жалеем. Совершаем неправильные поступки по правильным, как нам кажется, причинам. Ты не первый мужчина, кому придется как следует потрудиться, чтобы заслужить прощение.

— Скажи честно, ты заранее подготовила речь? — Я облокотился на стол и взял стакан с кофе.

— Я ее готовила много лет, — улыбнулась Эдриен. — Как я справилась?

— На отлично. — Я показал ей большой палец и отпил кофе.

— Прекрасно. Пора возвращаться в жизнь, Ной. Постригись, побрейся и, ради всего святого, прими душ. От тебя пахнет разваренными макаронами и едой навынос.

Я незаметно понюхал свое плечо и не стал спорить. Я нашел на столе приглашение, которое Адам прислал по почте пару дней назад. Как бы мне ни претила эта мысль, был еще один человек, который мог бы ответить на вопрос, не дающий мне покоя последние пару месяцев. Вопрос, которого Джорджия никогда не задавала Скарлетт.

— Я свое дело сделала. — Эдриен встала и надела пальто.

— Вернула меня к жизни?

— Ага.

— Хочешь пойти со мной? — Я протянул ей приглашение.

— Все это так скучно, — простонала она, но прочитала, что там было написано.

— В этот раз скучно не будет. Пейдж Паркер — главный спонсор. — Я поднял брови. — Спорю на что угодно, что будет присутствовать Дамиан Элсворт.

Глаза Эдриен вспыхнули от удивления.

— Кто-то должен оградить тебя от неприятностей. В этот день я свободна. Забери меня в шесть.

Я рассмеялся.

— Ты всегда любила хорошее шоу.

Она насмешливо хмыкнула и вышла из кабинета.

Я услышал, как хлопнула входная дверь, как раз в эту секунду на моем телефоне пискнуло текстовое оповещение.

Джорджия

Я прочитала обе концовки.

Мое сердце на миг замерло, когда я увидел, что под сообщением «бегут» три точки, означавшие, что она еще не закончила печатать.

Джорджия

Берем настоящую. Ты проделал отличную работу, изобразив ее горе, ее борьбу и ее новое счастье, когда она вышла замуж за Брайана.

Я даже зажмурился от волны боли, захлестнувшей меня с головой. Проклятье. Дело даже не в том, что книга лишилась финала, который выбрал бы я сам и которого заслуживали Скарлетт и Джеймсон. Я не смог убедить Джорджию, что она может обрести такое же счастье в собственной жизни. Я перевел дыхание и сумел набрать текст, в котором не было тысячи извинений и мольбы принять меня обратно.

Ной

Ты уверена? Счастливая концовка написана лучше.

Потому что я вложил в нее свое сердце и душу. Она была правильной.

Джорджия

Я уверена. Трагическая концовка — твой фирменный знак. Не сомневайся в своей способности рвать сердца в клочья.

Черт. Она вновь замерзала, и я ее не винил. Потому что я сам виноват.

Ной

Я люблю тебя, Джорджия.

Она не ответила. Но я и не ждал.

— Я докажу, — сказал я себе, ей, всему миру.

Ной

Джеймсон,

Клянусь, когда ты уехал, мое сердце разбилось на миллион осколков, но каждый из этих осколков полон любви к тебе. У меня не укладывается в голове, как такое возможно: ты так далеко, и все же я вижу и чувствую тебя повсюду. Ты стоишь под деревом и приглашаешь меня полетать. Ты сидишь со мной в пабе и держишь меня за руку под столом. Ты ждешь на улице, когда закончится мое дежурство. Я знаю, что ты обучаешь новых пилотов в эскадрилье «Орел» и не летаешь на боевые задания, но, пожалуйста, будь осторожен. Береги себя для меня, любовь моя. Скоро мы вновь будем вместе. Потому что иначе никак.

С любовью,

Скарлетт

–Я думал, ты не придешь, — сказал Адам.

Мы с ним стояли в сторонке, стараясь не лезть в толпу, собравшуюся на благотворительный вечер.

— Я сам думал, что не приду, — признался я, попутно кивнув кому-то из знакомых в дальнем конце зала. Я нахмурился, вспомнив вечеринку Джорджии на открытии студии, такую уютную, почти домашнюю по сравнению с этим пафосным мероприятием из разряда «на людей посмотреть и себя показать». — Ты не ответил на мое письмо.

Адам вздохнул.

— Ты целый месяц не отвечал на мои письма. Считай, что это расплата. — Он размял шею и поправил свой галстук-бабочку.

— Она не передумает. — Я продолжал рассматривать толпу в поисках того единственного человека, ради которого и пришел.

— Заставь ее передумать. — Адам поднял брови.

— Нет. — Я прищурился, заметив слева небольшую компанию артхаусных киношников. — Кроме того, она не отвечает на мои звонки. Прошло уже две недели, так что, видимо, не отвечает сознательно, — произнес я с самоуничижительной усмешкой.

— Ты действительно хочешь остаться в истории как автор, который позволил собственному эго возобладать над фирменным счастливым финалом Скарлетт Стантон?

— Ты знаешь, что это не так. — Я повернулся к нему лицом, но продолжил разглядывать толпу поверх его плеча.

— Я-то знаю, но со стороны выглядит именно так. И во всех отзывах и обзорах будет сказано именно это. — Он снова вздохнул.

— Финал плохо написан? — спросил я.

— Написано мастерски. Это же ты. — Адам с досадой тряхнул головой.

— Значит, оставим как есть. Корректура должна быть готова через несколько дней, верно? — Я сложил руки на груди.

— Да. И позволь рассказать, как обрадовалась корректор, когда ей пришлось работать с обеими версиями, потому что ты так и не выбрал одну. Спойлер: она была в бешенстве.

— Еще раз спасибо ей, что согласилась на двойную работу. — Я сказал это искренне, от всей души.

— Она тоже сказала, что счастливый финал лучше.

— Так я и не спорю.

Мое внимание привлекла вспышка красного цвета. Я улыбнулся. Пейдж Паркер. Значит, Дамиан тоже здесь.

— Тогда почему, черт возьми, ты…

— Ной Гаррисон! — раздался голос у меня за спиной.

Я обернулся через плечо. Бинго.

— Дамиан Элсворт, — сказал я в знак приветствия. Веди себя вежливо. Тебе нужна информация. Спросить у Джорджии не получится — уже нет.

— Не думал, что мы увидимся здесь. — Дамиан хлопнул меня по плечу.

Бывший муж Джорджии был чуть меньше метра восьмидесяти ростом, что давало мне преимущество в добрых десять сантиметров. Он расплылся в улыбке, продемонстрировав неестественно-белые зубы.

— Я мог бы сказать то же самое, ведь у вас новорожденный малыш.

Я заставил себя улыбнуться, хотя в горле поднималась желчь. Этот урод разбил сердце женщины, которую я любил, и постоянно давал ей понять, что она не в состоянии удовлетворить его запросы.

Гондон как он есть.

— Для этого и нужны няни, — ответил Дамиан, пожав плечами. — Ну, как поживает моя жена? — Он поднял свой бокал и сделал большой глоток.

Я еле сдержался, чтобы не дать ему в морду.

— Не знал, что у тебя есть жена. — Я моргнул, изобразив замешательство.

Адам чуть не поперхнулся шампанским.

— Ха. Уел так уел. — Дамиан окинул меня оценивающим взглядом. — Скажи, пожалуйста, а те старые напольные часы в гостиной еще идут?

— Ну да. Что им сделается? — Я приподнял бровь, уловив прозрачный намек на его прошлую роль в жизни Джорджии. — Кстати, ты мне напомнил… Ведь ты хорошо знал Скарлетт, так?

Взгляд Адама метался между мной и Дамианом, но приятель мудро молчал.

— Конечно. Поэтому у меня есть права на экранизацию десяти ее книг. — Дамиан ухмыльнулся.

— О, точно, — сказал я, как будто и вправду об этом забыл. У меня не укладывалось в голове, что Джорджия нашла в этом жалком подобии Ника Нолти. — Ты подошел очень вовремя. Мы с моим редактором как раз обсуждали финал новой книги.

— Той самой книги, о которой никому не положено знать? — Дамиан подмигнул, но как-то вполглаза, что смотрелось жутковато.

— Той самой.

— Ребята, не надо так громко. Мы готовимся устроить сюрприз, а вас слышит ползала, — насупился Адам.

— Да. Извини. — Мне хотелось расцеловать Адама за то, что он мне подыграл. — В общем, мы обсуждали финал… книги Скарлетт, и я вдруг понял, что остался один кусочек головоломки, который я не успел вытащить из Джорджии, пока был в Колорадо. — Я театрально поморщился. — Ты, как никто, должен знать, какой она замкнутый человек.

Дамиан рассмеялся, я непроизвольно сжал кулаки, но продолжал держать руки скрещенными на груди.

— Да, моя Джорджия та еще колючка. — Он мечтательно улыбнулся.

Моя Джорджия, уродец.

Адам поднял брови и сделал долгий глоток шампанского.

— Так и есть. В общем, я хотел спросить… ради книги… Скарлетт никогда не рассказывала, почему она так долго ждала, пока Джеймсона не объявят?.. — Слово застряло в горле. У меня в голове эти двое продолжали жить, любить и были безумно счастливы друг с другом.

— Погибшим? — подсказал Дамиан, сделав еще глоток.

— Да.

— Это же очевидно. — Он посмотрел на меня как на идиота. — Она никогда не теряла надежды. Никогда. Эта женщина была тверда как кремень, но всегда оставалась неисправимым романтиком. Она каждый день проверяла почтовый ящик, надеясь, что будет какое-то известие, какие-то новые сведения, и это было уже после того, как появился Брайан.

— Брайан. Да. — Я кивнул. — Думаю, встреча с ним наконец дала ей толчок, необходимый, чтобы отпустить прошлое и начать жить для себя. В этом есть смысл. Как же я сам не додумался? — Я старательно изобразил благодарную улыбку.

Адам опять поперхнулся шампанским и сделал вид, будто прочищает горло. Именно таким был мой собственный финал, который я написал, собрав воедино кусочки того немногого, что Джорджия знала об этой части жизни Скарлетт.

— Я бы не сказал, что именно встреча. Скарлетт знала Брайана много лет до того, как они поженились. — Дамиан задумался, прищурив свои глазки-бусинки. — Она никогда не говорила об этом мне, но я знаю, что он переехал в тот крошечный коттедж еще в середине пятидесятых. Хотя погоди. Однажды она мне сказала, что не могла выйти замуж за Брайана сразу, поскольку ей казалось, будто ее первый брак еще не завершился. — Он пожал плечами. — Видимо, она наконец поняла, что он все-таки завершился. В смысле, ждать сорок лет — это долго.

У меня все внутри оборвалось.

— Вот ты где, милый. — Пейдж Паркер подошла к Дамиану и взяла его под руку. — Пора садиться за стол.

— У меня деловая беседа, — сказал он и что-то шепнул ей на ухо, когда она сердито надула губки.

Юная блондинка была очень хорошенькой, этакой миленькой куколкой, но до Джорджии ей было как до луны. У нее не имелось ни силы Джорджии, ни ее остроумия, ни ее проницательных глаз. На самом деле Пейдж Паркер и в подметки Джорджии не годилась.

— Ты думаешь о том же, о чем и я? — тихо спросил меня Адам.

— Смотря о чем ты думаешь, — ответил я, заметив сестру и Кармен, которые возвращались из дамской комнаты. Очень вовремя. Я получил все, ради чего притащился на это мероприятие.

— В тысяча девятьсот семьдесят третьем Скарлетт уже точно знала, что Джеймсон не вернется домой, — прошептал он. — Знала и никому не сказала.

— Пусть это останется между нами.

Даже намек на такую возможность мог раздавить Джорджию.

Адам кивнул. Пейдж ушла прочь, причем Дамиан даже ее не представил. Высший класс, Элсворт.

— Кстати, о жизни Скарлетт. — Дамиан небрежно отпил из бокала. — Когда я смогу прочитать рукопись?

— Книга выходит в марте. — Мне надоело изображать вежливость.

— Ты действительно заставишь меня ждать официального релиза? — Он рассмеялся. — Представь, если мы анонсируем фильм одновременно с книгой. Продажи будут астрономическими.

— Джорджия никогда не продаст тебе права на экранизацию, — усмехнулся я.

— Конечно, продаст. Сейчас она злится из-за Пейдж. Но потом успокоится и передумает. Уж поверь мне.

— Поверить тебе. Это даже забавно. — Я кивнул Эдриен, и она ускорила шаг, увидев, с кем я стою рядом. — Поверь мне, Элсворт. Этого никогда не случится.

Он тут же отбросил притворное дружелюбие, его лицо стало хищным и злым.

— Что нужно сделать, чтобы получить эту рукопись? И в чем твой интерес? Судя по тому, что рассказала мне Эйва, вы двое… близко сошлись.

— Я ее люблю, — поправил я его.

— И что? — спросил он безо всяких эмоций. — Мое предложение в силе. Поимей что-то и для себя.

— Я лучше умру. — Я протянул руку Эдриен. — Пойдем домой?

— Да, конечно, — ответила она.

— Дамиан Элсворт, познакомься с моей сестрой Эдриен. Эдриен, познакомься с известным мудилой, бывшим мужем Джорджии. — Я отвернулся от его побагровевшего лица. — Адам. Кармен. Рад был повидаться. — Я улыбнулся, взял Эдриен под руку и повел прочь.

— Нежным чувствам не место в бизнесе, Гаррисон, — усмехнулся Дамиан. — В конце концов Эйва ее дожмет. Возьмет измором. Так было всегда. Как, по-твоему, я разжился правами на экранизацию десяти книг?

Я остановился и обернулся к нему. Элсворт снял пять фильмов по книгам Скарлетт и должен был снять еще пять. Я знал, как ревностно относится Джорджия к желаниям своей прабабушки, так почему же она сдалась… Иногда единственный способ сохранить то, что тебе нужно, — это отпустить то, чего ты хочешь. Вот о чем она говорила в тот день у ручья.

— Ты уверен? — спросил я с улыбкой.

А что, если Джорджия имела в виду что-то совсем другое? Умная женщина.

— Что, черт возьми, это значит? — огрызнулся он.

— Это значит, что я знаю Джорджию лучше, чем ты. — Я не стал дожидаться его ответа. — Ты же не против, что мы не остаемся на банкет? — спросил я у Эдриен.

— Я пришла только ради тебя. — Она пожала плечами. — Ты узнал, что хотел?

Я кивнул, пробираясь к выходу сквозь толпу.

— Только ты почему-то не рад.

— У Джорджии проблемы с доверием.

Я кивнул очередному знакомому, когда мы с сестрой подошли к гардеробу.

— Это очевидно. — Эдриен мне подмигнула.

— Что бы ты сделала, если бы узнала, что единственный человек в мире, которому Джорджия полностью доверяла, лгал ей всю жизнь?

— Ты уверен? — Она побледнела и широко распахнула глаза.

— Примерно на девяносто процентов.

Плюс-минус.

— Когда будешь уверен на сто процентов, надо ей рассказать.

Я тихо выругался.

— Так я и думал.

Вернуть Джорджию стало намного сложнее.

Джорджия

Дорогая Скарлетт,

Выходи за меня замуж. Да, я серьезно. Да, я буду предлагать тебе руку и сердце до тех пор, пока ты не станешь моей женой. Я покинул Мидл-Уоллоп всего два дня назад, и мне уже нечем дышать от тоски, так сильно я по тебе скучаю. Я люблю тебя, Скарлетт, и над этой любовью не властны ни время, ни расстояние. Я весь твой — с той минуты, когда впервые увидел тебя. И всегда буду твоим, сколько бы ни прошло времени в разлуке. Всегда.

Джеймсон

–Думаете, пятидесяти тысяч хватит на весь школьный округ? — спросила я, зажав телефон между ухом и больным плечом. Сегодня утром в спортзале я немного перенапряглась, но, по крайней мере, не свалилась с ног.

— Конечно, хватит. Спасибо! — воскликнул библиотекарь. Мистер Белл.

— Не за что. — Я улыбнулась. Это была лучшая часть моей работы в благотворительном фонде. — Я сегодня же отправлю чек.

— Спасибо! — повторил мистер Белл.

Мы попрощались, и я открыла корпоративную чековую книжку на следующей чистой странице. Литературно-образовательный фонд Скарлетт Стантон. Я взяла ручку и заполнила чек для школьного округа в Айдахо.

Принцип очень простой: если школам нужны книги для пополнения библиотек, школы получают деньги на книги.

Прабабушке бы это понравилось.

Я поставила дату, первое марта, запечатала чек в конверт и вызвала курьера срочной почтовой доставки. Ну вот. Все готово. Теперь можно идти в мастерскую.

Я открыла верхний ящик стола и сразу увидела ручку с эмблемой «Нью-Йорк метс». Мое сердце болезненно сжалось, как сжималось уже много дней. Ручка Ноя.

Почти три месяца это был не только прабабушкин стол — вернее, теперь уже мой, — но и стол Ноя. Выбрасывать ручку нет смысла, это все равно ничего не изменит. Я положила чековую книжку в ящик и резко его закрыла.

Ручка — самое малое напоминание.

Ной был повсюду, куда ни глянь. При каждом взгляде на патефон я вспоминала наши танцы в гостиной. При каждом посещении оранжереи явственно слышала низкий, чуть хрипловатый голос Ноя. Он был в моей кухне, заваривал для меня чай. В моей прихожей — целовал меня до потери дыхания. В моей спальне — занимался со мной любовью. Здесь, в кабинете, — признавался, что он мне солгал.

Я сделала глубокий вдох, но не для того, чтобы прогнать боль. Ощутить боль сполна — это единственный способ с ней справиться. Иначе я превращусь в пустую, мертвую оболочку, как это было после Дамиана.

В дверь позвонили. Я взяла конверт с чеком и пошла открывать, но на пороге стоял не курьер.

Я моргнула, не веря своим глазам. У меня в прямом смысле слова отвисла челюсть, и я захлопнула рот.

— Не пригласишь в дом? — спросил Дамиан, протянув мне цветы. — С седьмой годовщиной, милая.

Я на секунду задумалась, чего мне хочется больше: захлопнуть дверь у него перед носом или тихо позлорадствовать про себя, точно зная, зачем он приехал, — и выбрала второе. Я отступила в сторонку, давая ему пройти, а потом быстро закрыла дверь, потому что на улице было прохладно.

— Спасибо. Я и забыл, как здесь холодно, — сказал Дамиан, по-прежнему протягивая мне цветы, бледно-розовые розы, и выжидающе глядя на меня.

— Что тебе нужно?

Я положила конверт на столик у двери. Какую уловку он попытается применить, чтобы получить желаемое? Игра на чувстве вины? Подкуп? Эмоциональный шантаж?

— Я хотел поговорить о деле. — Дамиан нахмурился, наконец-то сообразив, что я не возьму у него цветы, и положил их на стол рядом с конвертом.

Я скрестила руки на груди.

— И ты не стал звонить по телефону, а прилетел в Колорадо?

— Меня что-то пробило на сентиментальность, — произнес он тем сладким голосом, который приберегал для извинений, и оглядел меня с головы до ног. — Ты хорошо выглядишь, Джорджия. Правда, хорошо… Ты стала мягче, если так можно сказать.

В гостиной пробили часы.

— Пальто не снимай. Ты уйдешь раньше, чем часы пробьют снова.

— Ты даешь мне пятнадцать минут? Неужели это все, что я заслужил после стольких лет вместе? — Дамиан склонил голову набок, игриво сверкнув ямочкой на щеке. Стало быть, эмоциональный шантаж.

— Если считать те два года, когда мы встречались, я уже отдала тебе восемь лет жизни. Так что пятнадцать минут — это еще очень щедро.

Пока я была с Ноем, я старалась избегать сравнений, но теперь, когда передо мной стоял Дамиан, не видеть разницы было уже невозможно. Ной выше ростом, шире в плечах, с крепкими мышцами. За годы активного скалолазания он привык полностью контролировать свое тело. У Дамиана такой привычки не было и в помине.

Да, он остался таким же холеным, но казался каким-то поблекшим, и то, что я раньше считала приятным и привлекательным, вдруг стало… скучным. Его голубые глаза не шли ни в какое сравнение с темно-карими глазами Ноя. Неужели меня действительно когда-то привлекал Дамиан? Или мне просто льстил его интерес?

— Мне нравится, что ты сделала с домом, — заметил Дамиан, обводя взглядом прихожую.

— Спасибо. — Я перекрасила стены в бело-серой гамме, постепенно превращая прабабушкин дом в свой собственный. Спальня была следующей и последней в списке. — Ты тратишь свои пятнадцать минут.

Он быстро взглянул на меня и прищурился. Вот оно.

— Я надеялся поговорить с тобой обо «Всем, что мы не завершили».

— Вот как?

— Я хочу сделать тебе предложение, и, прежде чем ты мне откажешь, хотя бы его выслушай. — Дамиан поднял руки, а потом вынул из внутреннего кармана пальто какой-то конверт. — По старой памяти.

— По старой памяти, — задумчиво повторила я. — О чем вспомним в первую очередь? Как ты переспал со своей ассистенткой? Или с гримершей? Или, может быть, как Пейдж от тебя забеременела, но ты не нашел в себе смелости мне об этом сказать, и я все узнала из шестнадцати миллиардов текстовых сообщений прямо на прабабушкиных похоронах? — Я склонила голову набок. — Нам и правда есть что вспомнить.

Вены на его шее вздулись, и ему даже хватило совести покраснеть.

— Это не лучшие воспоминания. Но у нас есть и хорошие. Я приехал не навредить, а помочь. У меня уже готов контракт, тебе надо только поставить подпись. Я знаю, что все деньги Скарлетт перешли в благотворительный фонд и тебе из-за всей этой благотворительности почти ничего не досталось. Кстати, если тебе нужно больше, я готов рассмотреть и другие ее книги. Мне больно видеть, как ты страдаешь.

— Очень великодушно с твоей стороны, — усмехнулась я. — Но обо мне можешь не беспокоиться. Дела у меня в галерее идут прекрасно. Я, знаешь ли, снова занимаюсь своей любимой скульптурой… ну, когда не увлечена всей этой благотворительностью.

Он насмешливо хмыкнул:

— Ты сейчас говоришь не всерьез.

— Еще как всерьез, — невозмутимо ответила я. — Мне никогда не нужны были деньги. Это ты у нас жадный. Дай-ка я угадаю: этот контракт, который ты так щедро предлагаешь, не только передает тебе право на экранизацию «Всего, что мы не завершили», но и подтверждает твои права на пять оставшихся книг, которые ты не можешь экранизировать, поскольку я уже не являюсь совладельцем «Элсворт продакшен»? — спросила я с милой улыбкой.

— Ты знаешь. — Лицо Дамиана вмиг помрачнело.

— Я всегда знала. Как ты думаешь, почему я ушла без боя? В тебе не было ничего для меня ценного.

— На суде это не прокатит. — Он явно пытался взять меня на испуг.

— Очень даже прокатит. Мои юристы всегда были лучше твоих. И те же юристы по просьбе прабабушки составляли контракт. Там записано черным по белому, что «Элсворт продакшен» владеет правами на экранизацию книг Скарлетт Стантон до тех пор, пока Джорджия Констанс Стантон остается совладелицей компании. Она не доверяла свои книги тебе, Дамиан. Она их доверила мне. Ты был слишком занят подсчетом будущей прибыли и даже не удосужился прочитать весь контракт.

Снаружи раздался гул подъезжающей к дому машины.

В его глазах вспыхнула паника.

— Джи-Джи, давай спокойно поговорим. Ты же знаешь, с каким уважением я относился к Скарлетт. Неужели ты думаешь, что она бы хотела нашего расставания? Ее бы убило известие, что ты со мной развелась. — Выражение его лица вновь изменилось.

Все ясно. Теперь давим на чувство вины.

— Она бы только порадовалась, что я с тобой развелась. Ты никогда ей не нравился, и нам с тобой стало не о чем говорить с той минуты, когда были оформлены документы о разводе. Но у меня есть к тебе один вопрос. — Я переступила с ноги на ногу, недовольная тем, что мне от него еще что-то нужно.

— Конечно, спрашивай. — Дамиан нервно сглотнул. — Ты же знаешь, что я еще не женат? — Он шагнул вперед, и меня обдало густым запахом его одеколона. Я поморщилась, словно понюхала прокисшее молоко, простоявшее в холодильнике несколько месяцев. — Все можно уладить. Для тебя — все что угодно.

Спасибо, не надо.

— В тот день, когда мы познакомились в кампусе… Ты знал, кто я такая?

Он вздрогнул.

— Ты знал?

Я вдруг увидела тогдашнюю себя его глазами. Девятнадцатилетняя первокурсница, отчаянно нуждающаяся в любви и одобрении. Легкая добыча.

— Да, — признался Дамиан и провел рукой по волосам. — И я знаю, кто ты теперь, Джи-Джи. Да, я совершил несколько крупных ошибок, но я всегда тебя любил.

— Безусловно. Потому что спать с другими женщинами — со множеством других женщин — это самый надежный способ показать, как сильно ты любишь жену. — Я помолчала, чтобы дать себе время почувствовать боль, но боли не было. — Как ни странно, мама меня предупреждала.

Входная дверь распахнулась, и в прихожую ворвалась Хейзел с растрепанными волосами и совершенно дикими глазами.

— Джорджия, ты должна это увидеть! — Она резко застыла на месте и изумленно уставилась на Дамиана. — Какого. Черта?

— Хейзел. — Он кивнул и одарил ее кривоватой улыбкой.

— Козел. — Она подошла ко мне и встала рядом.

— Дамиан как раз собрался уходить, — сообщила я и улыбнулась, когда в гостиной пробили часы. — Его время вышло.

— Джи-Джи, — взмолился он.

— До свидания. — Я шагнула к двери и распахнула ее пошире. — Передавай привет Пейдж и… как вы назвали своего сына?

— Дамиан-младший.

— Да, конечно. — Я кивнула на открытую дверь. — Осторожнее за рулем, в это время года у нас очень скользко на дорогах.

Звук захлопнувшейся двери был даже приятнее, чем в тот день, когда я покинула нашу нью-йоркскую квартиру.

— Ты ему сказала? — спросила Хейзел, снимая пальто и вешая его в шкаф.

— О правах на экранизацию? Да, сказала. Было весело. — Я усмехнулась и заправила волосы за уши. — Так чего ты примчалась выпучив глаза?

— О! У тебя включен ноутбук? Ты в сети? — Подруга схватила меня за руку, втащила в кабинет, практически впихнула в кресло, открыла «Ютуб» и набрала в поиске имя Ноя.

— Хейзел, — мягко укорила ее я.

Меньше всего мне хотелось смотреть, как Ной занимается своими делами, словно он не разбил мое сердце на миллионы кусочков.

— Это не то, что ты думаешь. — Она открыла ролик с очередным выпуском популярного утреннего шоу. Я нетерпеливо притопывала ногой, пока в самом начале шли пять секунд обязательной рекламы. — Так, оно где-то на середине. Я смотрела за завтраком и чуть не подавилась кофе. — Хейзел щелкнула мышью по полосе прокрутки, пропустив первые десять минут.

— …Что он о себе возомнил? — спросила женщина-ведущая у своего напарника, который лишь покачал головой. — Так нельзя поступать с книгой Скарлетт Стантон. Просто нельзя.

— Я бы сказал, что издатель представлял, на что идет, когда поручал завершить книгу Ною Гаррисону, — ответил мужчина-ведущий.

— О боже, — прошептала я, и мой желудок ухнул куда-то вниз. Одно дело — знать, что мой выбор финала грозит Ною негативными отзывами, и совсем другое — видеть своими глазами.

— Дальше будет еще хуже, — предупредила Хейзел.

— Насколько хуже? — Я сомневалась, что смогу это выдержать.

— Смотри.

— Не я одна возмущаюсь, — сказала ведущая, вскинув руки. — Уже появились первые отзывы по предрелизу, и — внимание, спойлер! — далеко не хвалебные. Журнал «Пабликейшен квортерли» назвал эту книгу, цитирую, «эгоистичной попыткой затмить ведущего автора романтической прозы последних лет».

Аудитория засвистела, а я зажала ладонью рот и проговорила себе в руку:

— Это несправедливо.

— Дальше будет еще хуже, — повторила Хейзел.

— Куда уж хуже? Они что, собираются сжечь картонную фигуру Ноя?

— А тебя это волнует? — спросила она, невинно похлопав глазами.

Я сердито покосилась на нее.

— «Нью-Йорк дейли» пошла еще дальше. Я снова цитирую: «Скарлетт Стантон перевернулась в гробу. Хотя главы, написанные Гаррисоном, безупречны с литературной точки зрения и действительно рвут душу в клочья, его грубое пренебрежение к традиционной стантонской счастливой концовке — это пощечина всем поклонникам романтической прозы». И я не могу с этим не согласиться.

— Выключи. — Я убрала руку ото рта и закрыла ладонью глаза, когда на экране появилась фотография Ноя.

— Еще одна минута. — Хейзел выхватила мышь у меня из-под руки.

— «Чикаго трибьюн» тоже высказала свое мнение: «Со времен Джейн Остин ни одна автор женских романов не была так любима во всем мире и при этом терпела столько неуважения от мужчин. Ной Гаррисон поступил непростительно, завершив собственную историю любви Скарлетт Стантон столь болезненным, эмоционально садистским образом».

— Ох, Ной, — простонала я, уронив лоб на руки.

— Но, может быть, лучший отзыв дала, как всегда, сама Скарлетт Стантон, которая однажды сказала: «Никто не пишет такие болезненные, депрессивные романы, маскирующиеся под любовную прозу, как Ной Гаррисон». — Ведущая тяжко вздохнула. — Честно сказать, я не знаю, о чем думал издатель. Нельзя впускать мужчину в тот уголок литературы, который женщинам пришлось отвоевывать для себя, отбиваясь от сальных шуточек о дамской порнографии, и позволять ему вытирать ноги о то, что определяет сам жанр. Так нельзя. Позор тебе, Ной Гаррисон. Позор. — Ведущая осуждающе ткнула пальцем в сторону камеры, и выпуск завершился.

— По крайней мере, его не сожгли на костре, — пробормотала я, в ужасе глядя на экран ноутбука.

— Зато припечатали цитатой твоей прабабушки, и костер не понадобился, — заметила Хейзел.

— Они к нему несправедливы. Это прекрасный, пронзительный финал. — Я откинулась на спинку кресла и скрестила руки на груди. — Достойная дань уважения всему, что ей пришлось вытерпеть в реальной жизни. И он как раз-таки не собирался разрушать жанр. Это все я!

— Экстренное сообщение, Джи: никто не читает романтическую литературу ради реальной жизни. — Хейзел вздохнула. — К тому же этот мужчина любит тебя, как… я даже не знаю, с чем это сравнить. — Она села на край стола и повернулась ко мне лицом.

— И не надо, — прошептала я. Мое сердце дрогнуло и пошло трещинами, как будто порвались наспех наложенные швы и все раны открылись.

— Нет, надо. — Хейзел придвинулась ближе и посмотрела мне прямо в глаза. — Ради тебя он разрушил свою карьеру.

— Он разрушил свою карьеру, выполняя обязательства по контракту, — возразила я, но вред уже был нанесен.

Все мое тело болело от тоски по нему. Мне так его не хватало. А если добавить всеобщую ненависть, что обрушилась на него из-за моего выбора, мне оставалось лишь утопиться в бочке с мороженым.

— Можешь себя убеждать сколько угодно. — Хейзел покачала головой. — Это Ной Гаррисон. Он мог бы расторгнуть контракт, если бы захотел. Он это сделал ради тебя. Чтобы доказать, что он свое слово сдержит.

— Он мне врал, и без всякой причины. — Разочарование было даже сильнее боли. — Я бы не выгнала его в декабре, если бы знала, что он закончил книгу. Я уже влюбилась в него до беспамятства!

Я тихо ойкнула и зажала рот ладонью.

— Ха! — Хейзел ткнула в меня пальцем. — Что я тебе говорила!

— Все равно это не важно! — Я бессильно уронила руки. — Тогда еще даже не высохли чернила на моем свидетельстве о разводе. Не прошло и года! — Мои плечи напряглись. — Ведь есть же правило, что сначала надо отдышаться, побыть одной, разобраться в себе и только потом сваливать весь свой багаж на другого мужчину?

— Во-первых, нет никаких правил. Во-вторых, я видела руки Ноя. Он запросто унесет весь твой багаж и даже немножечко сверх того. — Она выразительно на меня посмотрела.

— Замолчи.

Но Хейзел была права.

— В-третьих, ты не такая, как твоя мама, Джи. И никогда не станешь такой. И, если честно, ты была практически одна все шесть лет брака с этим козлом Дамианом. У тебя было достаточно времени для себя, но, если ты думаешь, что тебе нужно больше, ты в своем праве. Только сделай маленькое одолжение мирозданию и хотя бы поговори с Ноем.

Я сгорбилась в кресле.

— Все не так просто. Мы живем на разных концах страны. Кроме того, он не звонил мне уже три недели. Может быть, он и вовсе обо мне забыл. У него, как мы знаем, было астрономическое количество женщин.

— Если под астрономическим количеством женщин ты подразумеваешь, что на публике его видят только с сестрой, то да, я согласна. — Хейзел выгнула бровь. — Я тебя очень люблю, но скажу прямо: пора избавляться от комплексов. Он тебя любит. Он совершил ошибку. Такое случается. Оуэн совершает ошибки с частотой раз в три дня. Потом извиняется, заглаживает вину и опять ошибается в чем-то другом. Но я все равно его люблю. — Она улыбнулась, глядя на свое обручальное кольцо.

— А с какой частотой ошибаешься ты? — спросила я.

— С нулевой. Я само совершенство. И мы сейчас говорим не обо мне. — У Хейзел зазвонил телефон, и она сразу ответила на звонок. — Да, милый. Погоди. Повтори еще раз. Что Колин сделал с ножницами, пока ты был в ванной? Очень коротко — это как? — Ее голос сорвался на визг.

Вот черт. Я вскочила на ноги, помчалась к шкафу в прихожей, схватила пальто Хейзел и сунула его ей в руки, когда она уже выходила за дверь.

— Нет, не пытайся подравнивать! — Она махнула мне на прощание и нырнула в свою машину. — Нет, я не злюсь, это могло случиться и при мне. Волосы отрастут… — Хейзел захлопнула дверцу, и я больше не слышала, что она говорит.

— Удачи! — крикнула я вслед ее отъезжающему авто. Буквально через пару секунд во двор въехал курьер. — Одну минутку! — Я бросилась в дом и взяла со столика конверт и розы. — Держите, Том. Это для вашей жены.

— Вы уверены? — спросил он, чуть ли не с испугом глядя на розы.

— Абсолютно.

— А у меня для вас бандероль, — сказал он, обменяв мой конверт и букет на почтовый пакет среднего размера. Я расписалась в квитанции о получении и быстро взглянула на обратный адрес. Прабабушкин нотариус.

Точно. Если бы не развод, сегодня была бы седьмая годовщина нашей с Дамианом свадьбы. По крайней мере, прабабушка не узнала, каким пшиком все это закончилось. Я вернулась в дом, закрыла дверь и села на нижнюю ступеньку лестницы, положив пакет рядом с собой.

Ной Гаррисон поступил непростительно, завершив собственную историю любви Скарлетт Стантон столь болезненным, эмоционально садистским образом. Я вздохнула и уставилась на бандероль, жалея, что на всю эту неразбериху нет простого и внятного ответа. Хотя, может быть, ответ есть и Хейзел права: мне пора избавляться от комплексов.

Я вытащила из кармана телефон, открыла сообщения и набрала текст.

Джорджия

Я знаю об отзывах. Мне очень жаль.

Мне действительно было жаль, но сердце радостно пело в груди. Ной сдержал свое слово.

Сообщение было доставлено, но не прочитано. Кто знает, когда он его прочитает. Может быть, он вообще никогда не откроет нашу с ним переписку.

— За что боролись, на то напоролись, — пробормотала я, взяла в руки почтовый пакет и отодрала клейкий клапан. Очень удобно. Особенно теперь, когда рядом нет Ноя… и его перочинного ножа.

Внутри лежали три конверта из плотной бумаги. Конверт, помеченный надписью «Прочесть вторым», был самым толстым. Я отложила его вместе с третьим в сторонку и достала письмо из конверта «Прочесть в первую очередь». Как всегда, мое сердце болезненно сжалось при виде знакомого почерка прабабушки Скарлетт.

Джорджия

–О боже, — прошептала я, и последняя страница упала на пол мне под ноги. Мое дыхание сбилось, и на бумагу капнула слеза.

Прабабушка Скарлетт… это была не Скарлетт, а Констанс.

В ушах стоял гул, как будто шестеренки в моей голове вращались в четыре раза быстрее обычного, пытаясь осмыслить прочитанное.

За столько лет она никому ничего не сказала. Никому. Ничего. Она унесла свою тайну в могилу, а при жизни несла этот груз в одиночку. Или прадедушка Брайан все знал?

Я подняла упавшую страницу, положила в конец главы и убрала бумаги обратно в конверт. Почему она мне не сказала? Почему решила сообщить теперь, когда я уже не смогу ни о чем расспросить?

Вскрывая третий конверт, я так торопилась, что едва не порвала письмо.

Милая Джорджия,

Теперь ты меня ненавидишь? Я тебя не виню. Бывали дни, когда я ненавидела себя сама, особенно когда подписывалась ее именем и чувствовала себя обманщицей и самозванкой, кем, собственно, и была. Но это письмо я пишу не для себя, а для тебя. Позволь мне ответить на очевидные вопросы.

Мы летели над Северной Атлантикой, Уильям уснул на руках у Вернона. Именно в эти минуты я осознала реальность произошедшего и поняла, что натворила. Но я не могла признаться в обмане, ведь речь шла о жизни и благополучии Уильяма. Это был бы лишь вопрос времени, когда правда раскроется и меня отправят обратно в Англию. Мне всего-то и требовалось чуть больше времени, чтобы познакомиться с семьей Джеймсона и убедиться, что Уильям остался в надежных руках. Мне было необходимо сыграть свою роль.

Я достала из сумочки бумагу и ручку и попрощалась с «Констанс», зная, что наши родители прочтут это письмо и узнают, что теперь им уже не добраться до Уильяма.

Через два дня после приезда в Америку я отправила это письмо и случайно увидела в холле отеля британскую газету. В ней перечислялись последние жертвы июньских воздушных налетов. Мое сердце на миг замерло, когда я прочитала, что среди погибших значится КОНСТАНС УОДСВОРТ. Вот тогда я и вспомнила — врачи скорой помощи забрали вместе со Скарлетт мою сумочку с документами.

И я поняла: теперь у меня есть возможность остаться с Уильямом уже навсегда, а не только на время. Для моих родителей и для Генри Констанс была мертва. Никто в этом не сомневался. Я стала свободной, но только как Скарлетт. Моя временная ложь стала моей жизнью.

Вернон отвел меня в иммиграционную службу, где мне выдали новое удостоверение личности — на этот раз с моей собственной фотографией. Мое лицо все еще было опухшим после полученных травм, нос забинтован — хотя повязку пришлось снять, когда меня фотографировали для документов. Остальные особые приметы: шрам на ладони и родинки на лице — совпадали идеально, как было всегда.

Семья Джеймсона приняла нас с Уильямом тепло и радушно, даже перед лицом их невыносимого горя. Я наблюдала, как медленно гаснет свет в глазах его матери, как проходят месяцы, а затем годы, но от Джеймсона по-прежнему нет известий. Мне не пришлось притворяться скорбящей. Мое горе было реальным. Я потеряла Эдварда и Джеймсона, и самое страшное — я потеряла сестру.

Сколько я себя помню, Скарлетт всегда была рядом. Мы вместе росли и учились, вместе пошли в армию добровольцами и поклялись друг другу, что вместе пройдем эту войну, а теперь я в одиночестве растила ее сына в чужой стране, которая стала моей новой родиной, и целыми днями училась подделывать ее подпись, а потом сжигала листы, чтобы никто ничего не заподозрил.

Первое настоящее испытание мне выпало в тот день, когда Беатрис спросила, собираюсь ли я начать писать снова. Да, я выглядела как сестра и говорила в точности как она. Я знала самые интимные подробности ее жизни, но писать книги… у меня никогда не было такого таланта. Возможно, мне стоило сказать им правду, но я бы не вынесла разлуки с Уильямом. Поэтому я притворялась, что пишу, когда меня никто не видел. Я перепечатала «Дочь дипломата» страницу за страницей, исправляя грамматические ошибки и добавляя какие-то детали и новые сцены, чтобы можно было честно сказать, будто я действительно что-то пишу. Я поняла: врать легче, когда ложь основывается на правде, и прибегала к правде при каждой возможности.

Я не собиралась публиковать «Дочь дипломата». Это Беатрис отослала рукопись в издательство в год окончания войны. В том же году мы достроили беседку у излучины ручья, где Скарлетт должна была ждать Джеймсона, как он и просил. Именно в сорок пятом Беатрис приняла то, что я уже знала. Джеймсон не вернется домой. Я помогала строить беседку для будущего, которое существовало только в моем воображении. Для будущего, где любовь и трагедия не шли рука об руку.

Проблема с публикацией первой книги заключалась в том, что издательство требовало вторую, третью, четвертую. Я рылась в шляпной коробке, использовала незавершенные главы Скарлетт и ее сюжетные заметки, а когда мое сердце уже не выдерживало напряжения, то представляла, что сестра где-то рядом, прячется в доме наших родителей, ходит по длинным дорогам, сидит вместе со мной за кухонным столом и подсказывает, что было дальше. Таким образом она жила в каждой книге, которую я перепечатывала набело, добавляя что-то и от себя, а потом — в каждой книге, которую я писала сама, когда в шляпной коробке уже ничего не осталось.

На деньги, полученные от изданий, мы построили новый большой дом и переехали туда всей семьей.

А потом появился Брайан. Ох, Джорджия, я влюбилась в его теплые глаза и мягкую улыбку уже в тот первый год, когда он снял Грантем-коттедж. Это была не такая любовь, которую я испытывала к Эдварду, — та любовь бывает раз в жизни, — но она была крепкой, теплой и ласковой, как весенняя оттепель. После Генри… мне нужна была нежность.

Беатрис видела. Она знала.

Уильям тоже все видел. Он никогда не высказывал неодобрения. Никогда не заставлял меня чувствовать себя виноватой. Но когда ему было шестнадцать, он застал нас с Брайаном танцующими в беседке. На следующий день патефон бесследно исчез. У моего Уильяма была улыбка отца и его страсть к жизни, глаза матери и ее стальная воля. Это был удивительный человек, и в тот день, когда он женился на Ханне — любви всей его жизни, — он сказал, что мне тоже пора выйти замуж.

Я ответила, что любовь всей моей жизни забрала война, — это была правда.

Он ответил, что Джеймсон хотел бы для меня счастья, — это тоже была правда.

Каждый год Брайан делал мне предложение. Каждый год я отвечала отказом.

Джорджия, во мне существует темная серая зона, где я одновременно и девушка, которой была… и женщина, которой стала в тот страшный день: и Констанс, и Скарлетт. В этой серой зоне я все еще была замужем за Генри Уодсвортом… хотя он снова женился и поселился со своей новой семьей в том самом поместье, ради сохранения которого я испортила себе жизнь. На той самой земле, где, наверное, он похоронил мою сестру в совершенно не свойственном для него романтическом жесте. И, возможно, та девушка, с которой он так жестоко обращался, получала извращенное удовольствие от мысли, что может разрушить его жизнь, просто объявив миру, что она жива.

Я не хотела, чтобы тень моего прошлого приглушила свет Брайана. Не хотела втянуть его в брак, который, по сути, будет таким же обманчивым, как я сама. Но я не могла сказать ему правду — тогда он стал бы соучастником моих преступлений. Он перестал делать мне предложения в 1968 году.

В тот день, когда я прочитала, что Генри Уодсворт умер от обширного инсульта, я помчалась в ветеринарную клинику, где работал Брайан, и попросила его сделать мне предложение снова. Уильям дал свое благословение, и я сказала юристам, чтобы они начали оформлять процедуру признания Джеймсона пропавшим и последующий развод.

Я вышла замуж за Брайана через семнадцать лет после нашего с ним знакомства, и десять лет этого брака были самыми счастливыми в моей жизни. Я все-таки обрела свое «долго и счастливо». Никогда в этом не сомневайся. Уильям с Ханной очень долго пытались завести ребенка, и Эйва стала их радостью, светом их очей — и моих тоже. Жаль, что ты не знала ее до аварии, Джорджия. Большое горе ломает хрупкие души, и каждый потом собирает себя по кусочкам как может, но результат неизвестен заранее. Кого-то трагедия делает крепче, сильнее. А у кого-то осколки срастаются, не успев толком зажить, оставляя лишь острые как бритва края. Я не могу предложить другого объяснения или оправдания тому, как она тебя резала все эти годы.

Ты, моя милая девочка, была истинным светом моей долгой жизни.

Моей причиной не спешить и жить с бо́льшим смыслом и меньшим страхом.

Ты, Джорджия, напоминаешь мне мою сестру.

В тебе есть ее несгибаемая воля, ее сильное сердце, ее яростный дух и ее глаза — мои глаза.

Я молюсь, чтобы ты была счастлива и безумно влюблена в мужчину, которого сочтешь достойным твоей любви. Я также надеюсь, что ты уже поняла: этот мужчина — не Дамиан, если только он не решил духовно переродиться за этот год между вашей шестой и седьмой годовщиной, когда ты читаешь мое письмо. Да, я могу говорить все как есть, ведь я умерла. При жизни я даже не пыталась тебя отговаривать, зная твое непреклонное упрямство. Есть уроки, которые надо усвоить самой.

Так зачем я открыла тебе свою тайну теперь, когда меня уже нет? Зачем положила к твоим ногам эту правду, которую за столько лет не доверила никому? Потому что тебе, как никому другому из Стантонов, нужно знать, что ты пришла в этот мир благодаря любви. Я не видела другой такой любви, как у Скарлетт и Джеймсона. Это был судьбоносный удар молнии, заряд энергии, никогда не истощавшейся между ними. Эта любовь живет в твоих венах.

Я не видела другой такой любви, как у нас с Эдвардом, — мы были словно два пламени, горящие друг для друга.

Но я также не видела другой такой любви, как у нас с Брайаном, — глубокой, спокойной и настоящей.

Или такой любви, как у Уильяма с Ханной, — пронзительно-сладкой.

Но я видела ту же любовь, которую сама испытала к Уильяму в тот день, когда села в самолет. Она живет в тебе. В тебе сошлись все удары молний и все повороты судьбы.

Не соглашайся на такую любовь, которая еще больше затачивает твои острые грани и делает тебя холодной и хрупкой, Джорджия. В мире столько прекрасной любви. Не повторяй моей ошибки, не жди, как ждала я, потеряв целых семнадцать лет, потому что держалась за свое горькое прошлое.

Мы все имеем право на ошибки. Но когда ты поймешь, что оступилась, не живи с этим. Иди дальше. Жизнь слишком коротка, чтобы пропустить удар молнии, и слишком длинна, чтобы провести ее в одиночестве. На этом моя история завершается. Но я не прощаюсь. Я буду следить за тобой, потому что мне интересно, чем завершится твоя история.

Всегда с любовью,

прабабушка

Слезы текли у меня по щекам, когда я дочитывала последнюю страницу, и это были не милые тихие слезы. Это был град соплей и хрипы в горле.

Она прожила семьдесят восемь лет своей жизни под именем Скарлетт, и никто больше ни разу не назвал ее настоящим именем. Это бремя она не разделила ни с кем. Она выдержала смерть Эдварда, Джеймсона, Скарлетт, Брайана… потом Уильяма и Ханны и не ожесточилась под грузом горя.

Я оставила письмо на ступеньках, вытащила телефон из кармана и пошла в кабинет. Взяла со стола фотографию Скарлетт и Джеймсона, опустилась на колени перед книжными шкафами и принялась рыться на полках в поисках тех самых фотоальбомов, которые показывала Ною несколько месяцев назад.

Уильям. Уильям. Уильям. Первая послевоенная фотография прабабушки была сделана в 1950 году, через восемь лет после бомбардировки Ипсвича. По прошествии стольких лет никто не заметит отличий, а если заметит, то не придаст им значения. Она не просто не любила фотографироваться — она намеренно избегала объективов камер.

Я внимательно изучила оба снимка.

Подбородок у Скарлетт был чуть острее, нижняя губа у Констанс — немного полнее. Тот же нос. Те же глаза. Та же родинка на щеке. Но это две разные женщины.

Люди видят то, что хотят видеть. Так всегда говорила прабабушка. Все сразу поверили, что Констанс — это Скарлетт, поскольку ни у кого не было причин сомневаться. Да и с чего бы им сомневаться, если у нее был Уильям?

Садоводство. Крошечные стилистические различия, которые заметил Ной. Домашняя выпечка… все это обрело смысл.

Я пролистала альбом и нашла ее свадебную фотографию с прадедушкой Брайаном. В ее глазах светилась настоящая, искренняя любовь. Финал Ноя оказался правдивее, чем он мог предположить… но это был финал Констанс, не Скарлетт.

Скарлетт умерла на разрушенной бомбами улице почти восемьдесят лет назад. Джеймсон наверняка ее ждал. Они немного времени провели в разлуке. Все эти годы они были вместе.

Я судорожно вдохнула, вытерла слезы рукавом и подняла с пола свой телефон.

Если прабабушка жила во лжи, чтобы подарить мне эту жизнь, я просто обязана прожить ее правильно.

Сообщение, которое я отправила Ною, все еще было не прочитано, но я все равно ему позвонила. Четыре гудка. Автоответчик голосовой почты. У него даже не было персонального приветствия, и я не собиралась изливать душу роботу. К тому же, с учетом отзывов по предрелизу, неудивительно, что он не брал трубку.

Я вздохнула. Отзывы уже вышли. Как говорится, ущерб нанесен. Я села за стол, открыла ноутбук и нашла в электронной почте номер Адама.

— Адам Фейнхолд. — Он взял трубку сразу.

— Адам, это Джорджия, — выпалила я. — Джорджия Стантон.

— Я понял, что это междугородний звонок, — сухо ответил он. — Чем могу быть полезен, мисс Стантон? Сегодня здесь… жарковато.

— Да, я это заслужила, — призналась я и поморщилась, как будто он меня видел. — Я пыталась дозвониться до Ноя…

— Понятия не имею, где он сейчас. Он оставил сообщение, что отбывает в какую-то исследовательскую поездку и вернется как раз к тому времени, когда начнется рекламная кампания книги.

Я моргнула.

— Ной… пропал?

— Не пропал. Просто уехал. Занимается своими исследованиями. Не волнуйтесь, он делает так с каждой книгой. Кроме вашей. Потому что, как вы понимаете, все исследования уже были проведены.

— Ясно. — Мое сердце упало. Вот тебе и поймала молнию.

— Вы же знаете, что он в вас влюблен до безумия? — тихо спросил Адам. — Я сейчас говорю не как редактор, а как его лучший друг. Он очень несчастен. По крайней мере, был несчастен до сегодняшнего утра. А сейчас, когда вышли рецензии, он еще и взбешен. Кристофер взбешен еще больше, что и неудивительно. Он директор издательства.

Я опоздала на двадцать четыре часа, чтобы сказать Ною, как была не права. Категорически не права. Но, наверное, все еще можно исправить. По крайней мере, можно попытаться.

— Ной отредактировал оба финала, так?

— Да, оба. Но, как я говорил, он от вас без ума.

— Хорошо. — Я улыбнулась, но не стала вдаваться в подробности.

— Хорошо?

— Да. Хорошо. А теперь соедините меня с Кристофером.

Ной

Медленнее, чем издательская машина, работают только государственные структуры США. Особенно когда сотрудничать приходится с правительством другой страны и они никак не могут договориться, кто за что отвечает. И все же спустя шесть недель — и минус пару тысяч долларов — я получил ответ на один из своих вопросов.

И уже начал думать, что второй вопрос лучше оставить без ответа.

Я тихо выругался, ошпарив язык свежесваренным кофе, и прищурился на солнечный свет, льющийся в окна квартиры. Джетлаг сам по себе неприятная штука, а у меня и без того уже сбился весь режим дня.

Я отнес к дивану свою чашку с раскаленной лавой, включил ноутбук и пролистал около миллиарда писем. Полтора месяца я игнорировал реальный мир, что привело к серьезным осложнениям с почтовым ящиком, с которыми я пока был не готов разбираться.

Ладно, начнем с телефона. Я просмотрел сообщения и открыл переписку с Джорджией.

Джорджия

Я знаю об отзывах. Мне очень жаль.

Это сообщение я получил на следующий день после того, как весь издательский мир одновременно объявил меня мудаком, что — скажу в их защиту — было правдой. Хотя и не по тем причинам, о которых кричали на всех платформах. Я прочитал всю беседу, что стало таким же обыденным ритуалом, как утренний кофе.

Ной

Я сдержал слово.

Джорджия

Я знаю. Мне нужно время, но позвони, когда вернешься.

Ной

Обязательно.

На этом все. Так мы и расстались. Ей нужно время, что означало примерно следующее: оставь меня в покое. Я так и сделал. На полтора, черт возьми, месяца.

Сколько ей нужно времени?

И что значит «когда вернешься»? Включает ли это понятие сегодняшний день? Можно звонить прямо сейчас, раз я уже дома? Или дать еще немного времени?

Прошло три месяца с тех пор, как она вскинула свой упрямый, стоический подбородок и велела мне уйти, потому что я ее обманул. Три месяца с тех пор, как ее глаза наполнились слезами, причиной которых был я. Три месяца. И я по-прежнему любил эту женщину до боли в сердце. Если мне вдруг понадобится прототип для страдающего от безнадежной любви персонажа, достаточно будет посмотреть в зеркало, и круги у меня под глазами послужат более чем убедительным доказательством.

Позвонила мама, и я ответил.

— Привет, мам. Я вернулся только вчера. Ты получила свой экземпляр?

Обычно я сам привозил ей свои книги, но сейчас сомневался, что смогу смотреть маме в глаза, когда она поймет, что́ я сделал с последней работой Скарлетт Стантон.

— Вчера вечером книгу привез курьер. Я так тобой горжусь!

Черт, она так говорит лишь потому, что еще не прочитала финал.

— Спасибо, мам.

Мой ноутбук тихо тренькнул. Пришло оповещение «Гугла» о новых отзывах. Давно пора отключить это дерьмо.

— Мне очень нравится, Ной. Ты действительно превзошел сам себя. Я даже не поняла, где заканчиваются слова Скарлетт и начинаются твои!

— Уверен, ты это поймешь, когда дойдешь до конца. Там все очевидно, — простонал я, опускаясь на диван. Для людей, которые разочаровывают своих матерей, наверняка есть особое место в аду. — Мне очень жаль, правда.

— Не понимаю. Чего тебе жаль?

— Подожди и увидишь.

Мне следовало бы остаться за границей. Хотя ни одно расстояние не спасет меня от материнского гнева.

— Ной Антонио Морелли, может, хватит говорить загадками? — спросила она. — Я не спала всю ночь и дочитала книгу до конца.

У меня все внутри оборвалось.

— Я все еще приглашен на День поминовения?

— А почему ты не должен быть приглашен? — Ее голос стал подозрительным.

— Потому что я испортил финал?

Я потер виски в ожидании падения метафорического топора.

— Да ладно, не скромничай. Ной, это было прекрасно! Сцена в осиновой роще, когда Джеймсон видит…

— Что?! — Я резко выпрямился, и ноутбук грохнулся на пол. — Джеймсон… — Этого не было. По крайней мере, в той версии, которую должны были опубликовать. Адам. — Мам, книга у тебя под рукой?

— Да. Ной, что происходит?

— Честно сказать, не знаю. Сделай одолжение, открой первую страницу, где выходные данные.

Видимо, Адам напечатал для нее специальный экземпляр. Боже правый, теперь я его должник по гроб жизни.

— Открыла.

— Это специальное издание?

— Ну, если первое издание считается специальным…

Что за чертовщина? Я поднял с пола ноутбук и открыл новое оповещение «Гугла». Это была страница газеты «Таймс», и первая же строчка сбила бы меня с ног, если бы я уже не сидел.

«ГАРРИСОН ОРГАНИЧНО СПЛЕТАЕТ ВИ́ДЕНИЕ СТАНТОН…»

— Мам, я люблю тебя, но мне нужно идти.

Я пролистал еще несколько оповещений. Все они говорили об одном и том же.

— Хорошо. Я люблю тебя, Ной. И тебе нужно больше спать, — сказала она в своей ласково-авторитарной манере.

— Да, конечно. Я тоже тебя люблю.

Я завершил разговор и сразу позвонил Адаму.

Он взял трубку на первом же гудке.

— С возвращением! Как прошла поездка? Зарядился энергией? Готов к новой книге?

Почему все так чертовски бодры и веселы сегодня утром?

— «Гаррисон органично сплетает ви́дение Стантон со своим собственным взглядом на классическую романтику. Эту книгу нельзя пропустить», — прочитал я с экрана. — «Таймс».

— Ну так отлично же. Разве нет?

— Ты серьезно? — огрызнулся я. — А как насчет этого? «Нас провели. Как приманка и обманный маневр десятилетия привели к изумлению — и облегчению — фэндома». «Трибьюн».

Мои руки сжались в кулаки.

— Неплохо. Словно так и было задумано, да?

— Адам, — прорычал я.

— Ной.

— Что, черт возьми, ты сделал с моей книгой?

Все было разрушено. Все, что я поставил на кон ради Джорджии, вырвано с корнем. Она никогда мне этого не простит. Никогда не будет мне доверять, сколько бы времени я ей ни дал.

— Именно то, что велел сделать единственный человек, который, согласно контракту, имеет право окончательного утверждения текста, — медленно произнес он.

Такое право, помимо меня самого, имел только один человек, и ее время официально истекло.

Джорджия

–Я в экстазе, — вздохнула Хейзел.

— Да, это отличная сцена.

Я переложила телефон к другому уху и продолжила отмывать руки от грязи. Саженцы хорошо прижились, и уже через несколько недель их можно будет переместить в сад. К тому времени как раз должна установиться хорошая погода.

— И сцена брачной ночи! Я должна знать: это писала только твоя прабабушка или там есть немного от Ноя? Потому что я так возбудилась, что примчалась к Оуэну на работу…

— Остановись. Я не хочу видеть эту мысленную картинку, когда в следующий раз пойду лечить зубы.

Я вытерла руки и постаралась не думать о том, сколько именно Ной вложил в ту сцену. Похоже, он решил мне доказать, что я была категорически не права, когда говорила о неубедительном сексе в тот день в книжном.

— Хорошо. Но если серьезно… Это огонь!

— Да-да, — ответила я, и тут раздался звонок в дверь.

— Ты точно не хочешь прийти к нам на ужин? — спросила подруга, когда я вышла из кабинета в прихожую. — Мне больно думать, что ты будешь есть пиццу в гордом одиночестве в такой вечер, как сегодня. Ты должна праздновать. Твоя прабабушка пришла бы в восторг от этой книги.

— Со мной все хорошо. И да, ей бы понравилась эта книга. Погоди, как раз принесли пиццу. — Я распахнула дверь. Сердце на миг замерло, а потом понеслось галопом.

— Джорджия. — Ной стоял на крыльце и смотрел на меня с такой улыбкой, что у меня все внутри вспыхнуло и осыпалось пеплом.

— Хейзел, мне нужно идти.

— Ладно. Но ты точно не передумаешь? Мы будем рады, если ты придешь.

— Не передумаю. Здесь Ной, — сказала я как можно небрежнее, хотя мне было трудно дышать. Три месяца непрестанной тоски врезались в меня с силой тарана.

— О, хорошо. Спроси его про сексуальную сцену, ага? — пошутила Хейзел.

Ной выгнул бровь, очевидно услышав ее слова.

— Спрошу, но позже. Он какой-то злой, ему сейчас явно не до того.

Я еще крепче вцепилась в дверную ручку, чтобы не упасть. Инстинкт самосохранения требовал, чтобы я отвернулась от этих темно-карих глаз, но закон магнетизма мешал отвести взгляд.

— Погоди, ты не шутишь? — Ее голос вмиг потерял всю шутливость.

— Нет, не шучу.

— Ладно, пока. — Хейзел повесила трубку, оставив меня наедине с невероятно раздраженным Ноем.

— Ты меня впустишь? — спросил он, засунув большие пальцы в карманы.

Я подумала, что это, наверное, незаконно — быть таким красивым.

— А ты будешь ругаться? — спросила я.

— Буду.

— Ну ладно. Входи. — Я отступила в сторонку, давая ему пройти. Потом закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

Он повернулся ко мне лицом. Нас разделяло буквально три шага. Слишком много и одновременно слишком мало.

— Я думала, ты позвонишь, когда вернешься, — сказала я слабым голосом.

Сегодня я была готова ко многому, но уж точно не к встрече с Ноем. Хотя я не жаловалась.

Он прищурился, вытащил телефон из заднего кармана и нажал на две кнопки.

Мой телефон зазвонил.

— Издеваешься? — спросила я, когда на экране высветилось имя Ноя.

Он поднес телефон к уху, глядя на меня в упор с явным вызовом.

Я закатила глаза, но ответила.

— Привет, Джорджия, — сказал он, и от его низкого, чуть хрипловатого голоса у меня все внутри превратилось в желе. — Я вернулся.

— Давно вернулся? — спросила я.

Мои щеки обдало жаром, когда я окончательно осознала, что действительно разговариваю с ним по телефону, стоя лицом к лицу.

Он беззастенчиво ухмыльнулся.

— Да ну тебя, — простонала я, и мы оба убрали телефоны в карманы. — Отвечай на вопрос.

— Восемнадцать часов назад, — ответил он, засучив рукава свитера до локтей. — Шесть из них я проспал. Час потратил на то, чтобы понять, что ты сделала, а остальные одиннадцать — чтобы заказать билет, добраться до аэропорта, долететь до Денвера, арендовать там машину и приехать сюда.

— Ясно.

— У тебя было достаточно времени? — Ной снова засунул большие пальцы в карманы. — Или ты по-прежнему хочешь, чтобы я оставил тебя в покое?

— Я?! — возмущенно воскликнула я. — Это ты исчез на полтора месяца. Я думала, ты вернешься через неделю. Может быть, через две. Но не через шесть. Ты мог бы мне позвонить. Написать сообщение или отправить почтового голубя. Хоть как-нибудь проявиться.

— Ты сказала, что тебе нужно время и чтобы я тебе позвонил, когда вернусь. Это были довольно конкретные инструкции, Джорджия, и мне было чертовски трудно их выполнить.

— Э-э-э…

— Почему ты изменила финал книги? — резко спросил он.

Ну вот, началось.

— А, ты об этом.

Я скрестила руки на груди, жалея, что не оделась во что-то получше старых домашних джинсов и футболки с длинным рукавом. Этот разговор требовал доспехов… или кружевного нижнего белья.

— Да. Я об этом. — Ной поднял брови. — Почему ты изменила финал?

— Потому что я тебя люблю!

Его глаза вспыхнули.

— Потому что я тебя люблю, — повторила я на этот раз уже тише, без криков. — Ты был прав насчет финала. Я — неправа. И я не хотела портить тебе карьеру лишь потому, что была резкой, холодной и злой…

Он подошел ко мне раньше, чем я успела договорить, прижал меня к двери всем телом, запустил руки мне в волосы, впился губами в губы и целовал долго-долго, пока я не впала в блаженное забытье.

Боже, как мне этого не хватало! Я отвечала на поцелуи Ноя, отдаваясь ему целиком. Он поднял меня над полом и прижал к себе. Я обхватила его за шею и скрестила лодыжки на его пояснице. Ближе. Мне нужно было быть ближе к нему.

Он вновь и вновь проникал языком в мой рот, и от каждого движения все во мне вспыхивало, как спичка, брошенная в лужу с бензином. Как сухой хворост под ударом молнии.

— Подожди, — сказал Ной мне в губы и резко отпрянул, словно я его укусила. — Сначала нам надо поговорить. — Его грудь судорожно вздымалась.

— О чем? — Мои ноги нащупали пол, и уже в следующую секунду Ной стоял в центре прихожей, заложив руки за голову. — О чем поговорить?

— Все пошло прахом, потому что я кое-что от тебя скрыл.

— По-моему, прямо сейчас не лучшее время для разговоров, но ладно. — Я прислонилась спиной к двери, пытаясь отдышаться. У меня тоже были свои секреты. — И, раз уж мы ничего не скрываем, я скажу сразу, что могу иметь детей.

— Я считал… — Его брови сошлись, на лбу появились две маленькие морщинки. — Не то чтобы это имело значение, но для меня это не было проблемой. Ребенка можно и усыновить.

— Э-э-э… спасибо. Но я могу родить сама. Просто я… не хотела детей от Дамиана и поэтому принимала противозачаточные таблетки. Он не знал.

— Да. Хорошо. Ну, а я… Эти полтора месяца я провел в разъездах между Англией и Нидерландами. — Он достал из кармана маленький белый конверт.

— Собирал материалы для следующей книги. Адам мне говорил.

Он поэтому остановился?! Мы уже могли бы лежать голыми в постели, но он захотел поговорить о книжных исследованиях?!

— Не для книги. Я нанял команду, которая занимается глубоководными поисками, и они пытались разыскать самолет Джеймсона по последним координатам, полученным в тот день по радиосвязи.

— Что?!

— Думаю, мы нашли его на прошлой неделе, и под словом «думаю» я имею в виду, что уверен на сто процентов, но надо действовать по официальным каналам, а там сплошная бюрократия и волокита. «Орлов» перевели под командование американских военно-воздушных сил в сентябре, а Джеймсон разбился в июне, когда служил в британских ВВС, но оставался гражданином США. И сейчас власти не могут решить, под чьей юрисдикцией надо рассматривать его случай. — Ной вертел в пальцах конверт.

— Но ты уверен, что вы нашли самолет Джеймсона? — тихо спросила я.

— Да… и нет. — Он поморщился. — Это «спитфайр», но опознавательные надписи на хвосте стерлись, а обломки были разбросаны по большой территории.

— Где?

— У побережья Нидерландов. Там… — Он вздохнул. — Там глубоко, и все обломки никак не поднять. Но мы отправили туда подводный манипулятор, дистанционно управляемый аппарат. — Ной медленно подошел ко мне. — Мы нашли алюминиевую панель фюзеляжа и, как мы думаем, кабину пилота, но никаких… останков.

Я не знала, чего было больше: облегчения или опустошения. Подойти так близко, но не выяснить все до конца.

— Тогда почему ты уверен…

Ной взял мою руку, развернул ладонью вверх и аккуратно вытряхнул на нее из конверта золотое кольцо. Оно долго лежало у него в кармане и было еще теплым.

— Прочитай надпись на внутренней стороне.

— Д с любовью от С. — Мое сердце сжалось. — Это его обручальное кольцо, — прошептала я.

— Я тоже так думаю, — хрипло проговорил Ной. — Я решил, что оно должно быть у тебя. Но, если хочешь, его можно вернуть на место. Мы искали хоть что-то, что помогло бы опознать Джеймсона, и нашли это кольцо… с гравировкой и все такое. Оно как будто ждало, что его найдут. Ребята, которых я нанял для поисков, сказали, что ни разу не видели ничего подобного.

Я сжала кольцо в кулаке.

— Спасибо.

— Не за что. Наверное, уже на этой неделе тебе позвонят. Американцы. Британцы. Не знаю точно, кто именно. — Он нервно сглотнул. — Но это была не единственная причина, по которой я поехал в Англию. Я знаю, что мои слова тебя разозлят, и у меня нет никаких доказательств, но я считаю… — Ной покачал головой, сделал глубокий вдох и начал снова. — Я считаю, что эта книга… наша книга… была написана двумя разными людьми. И под вторым человеком я имею в виду не себя.

— Потому что так оно и было. — Я медленно улыбнулась, чувствуя, как кольцо, сжатое в кулаке, врезается мне в ладонь.

Глаза Ноя широко распахнулись.

— Самые ранние главы — неотредактированные оригиналы — были написаны Скарлетт во время войны. — Я секунду помедлила. — А более поздние, отредактированные и дополненные… их написала…

— Констанс, — закончил он за меня.

Я кивнула.

— Как ты узнал? Я сама узнала только полтора месяца назад.

Как он сумел разглядеть что-то такое, чего не увидела я сама?

— Книга навела меня на мысль. Я бы не догадался, если бы наша книга была последней, которую она написала… а не одной из первых. И ее второй брак. Она говорила Дамиану, что много лет отказывала Брайану, когда тот звал ее замуж, потому что у нее было чувство, словно ее первый брак не закончился. Это можно было истолковать так, что она все еще любила Джеймсона… А потом я нашел свидетельство о смерти Генри Уодсворта, и годы совпали. Конечно, этого было мало. Просто догадка. Я не хотел разрушать твое доверие к ней, пока не найду убедительные доказательства. Но решил прекратить поиски, пока никто не заметил.

— Прабабушка… Констанс мне рассказала. Она написала письмо за год до смерти, и полтора месяца назад я его получила. Сразу же набрала твой номер, но ты не брал трубку, и я позвонила Адаму.

— И изменила финал.

Я кивнула.

— Потому что ты меня любишь. — Он посмотрел мне в глаза.

— Потому что я тебя люблю, Ной. И потому что у прабабушки был свой счастливый финал. В реальной жизни. Ей не нужно, чтобы кто-то придумывал для нее счастье — оно у нее уже было. Ты подарил Скарлетт и Джеймсону историю, которую они заслужили. Крушение, бегство, голландское Сопротивление — все это. Ты завершил их историю, так несправедливо оборванную судьбой. Прабабушка… не могла этого сделать. Она оставила историю незаконченной, потому что была не в силах их отпустить — не в силах отпустить Скарлетт. Ты их освободил.

Ной взял мое лицо в ладони.

— Я был готов сделать все, как ты хочешь. Собственно, я так и поступил. Независимо от того, что подумают другие.

— Я знаю, — прошептала я. — Потому что ты меня любишь.

— Потому что я люблю тебя, Джорджия, и мне надоело жить без тебя. Пожалуйста, не заставляй меня.

Я обняла его за шею и легонько прижалась губами к его губам.

— Колорадо или Нью-Йорк?

— Осень в Нью-Йорке. По крайней мере, август и сентябрь. — Ной улыбнулся мне в губы. — Колорадо зимой, весной и летом.

— Из-за красивых листьев? — спросила я, нежно прикусив его нижнюю губу.

— Из-за матчей «Нью-Йорк метс».

— Договорились.

Джорджия

Три года спустя

Я улыбнулась, еще раз перечитала последнюю страницу, а потом мысленно попрощалась с Джеймсоном и Скарлетт, закрыла книгу и вернулась в реальный мир, где мой муж готовился к презентации своего нового романа в импровизированном конференц-зале в глубине книжного магазина.

Я провела большим пальцем по именам на обложке. Одну из авторов я знала с рождения, но никогда не встречала, а другого встретила на этом самом месте и останусь с ним до конца жизни.

— Могу рассказать, чем все закончится, — шепнул Ной мне на ухо и обнял меня со спины.

Я даже не слышала, как он подошел. Его голос был низким и чуть хрипловатым, а руки — теплыми.

— Правда? — Я повернула голову и поцеловала его в уголок рта. — Я слышала, что финал стал сюрпризом даже для автора в день выхода книги. — Я бессовестно ухмыльнулась.

— Да уж…

— И сексуальные сцены здесь убедительнее, чем в других его книгах. — Я пожала плечами.

Он насмешливо хмыкнул:

— Ты читала его последнюю книгу? Там эти сцены еще убедительнее. Видимо, ему было чем вдохновиться.

— Гм. Надо будет проверить.

— Могу устроить тебе чтение в индивидуальном порядке.

Я так смеялась, что чуть не закашлялась.

— Ну ты и скажешь.

— Да, — кивнул он. — Определенно не лучшая реплика. Как насчет: «Поцелуй меня, Джорджия, мне предстоит напряженная автограф-сессия»?

— Это можно.

Я приподнялась на цыпочки и поцеловала его в губы, стараясь держаться в рамках приличий. Но все равно потребовался возрастной ценз. Детям до тринадцати лет просмотр нежелателен. Но от него невозможно было оторваться.

Ной обнял меня крепче и слегка прикусил мою нижнюю губу.

— Я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю. А теперь иди и занимайся своими делами. А я, наверное, пойду домой. — Я улыбнулась ему, и он сорвал еще один поцелуй перед тем, как уйти. Я на секунду застыла, ошеломленная, глядя ему вслед, а потом в секцию романтической литературы вошла какая-то женщина.

— Это очень хорошая книга, — сказала она, кивнув на томик у меня в руках. Она сама прижимала к груди последнюю книгу Ноя в твердом переплете. — Если вы еще не читали, обязательно прочитайте. Поверьте мне. Вы не пожалеете. Она потрясающая.

— Спасибо. Я всегда рада хорошим рекомендациям. Вы пришли на автограф-сессию? — Я переступила с ноги на ногу. Беременность как-то странно влияла на чувство равновесия, и я еще не пришла в себя после резкой смены часовых поясов.

— Прилетела из Шайенна, штат Вайоминг, — улыбнулась незнакомка. — Сестра держит мне место в очереди. Вы его видели? Неотразимый мужчина. — Она подняла брови. — Без шуток.

— Да, я бы точно не выгнала его из постели, — согласилась я.

Собственно, никогда и не выгоняла. Наоборот, только и мечтала пробыть с ним в постели подольше. И, разумеется, я не могла не заметить, что Ной с каждым днем становился все красивее. Хотя, казалось бы, куда больше?

— Да, я бы тоже. О, уже начинается! — Читательница помахала мне рукой и умчалась в дальнюю часть магазина.

Я улыбнулась и поставила книгу на полку, в ряд книг Скарлетт Стантон, где ей и место. Из всех романов прабабушки этот я любила больше всего. На его страницах Скарлетт и Джеймсон любили, сражались и, самое главное, жили.

Здесь же, в реальном мире, мы похоронили кольцо Джеймсона под большим тенистым деревом у тихого пруда на территории старого английского поместья, рядом с мраморным надгробием с надписью «Констанс Уодсворт». Меня не покидало ощущение, что все они наконец обрели покой.

Я направилась к дверям и, проходя мимо стола, встретилась взглядом с Ноем. В его глазах светилась любовь, и мы улыбнулись друг другу, как влюбленные безумцы. Хотя… почему «как»? Пришла наша очередь создать и прожить свою собственную историю безумной и прекрасной любви, и я дорожила каждым ее мгновением.

Мы оба ею дорожили.